Нино и её призраки

Глава 43

Следующая неделя у всех выдалась хлопотная. Я ездила по несуществующим делам, чтобы не находиться рядом с Алексеем Александровичем, который вернулся из Сирии и теперь больше времени проводил дома. Встреча с братом Ии вызвала во мне назойливое желание еще раз повторить секс с Гелой и пройтись по некоторым разговорам с молодым Леваном. Для чего? Чтобы понять, как сильно мальчик был влюблен в меня в детстве. Допустим, сильно влюблен, и что? Что это меняет в моей жизни? Тем более что просить об этом Николая Васильевича было неудобно: мы занимались терапией, а не развлекались, его можно понять — у него тут исследование, а что оставалось мне? Но даже если просить его, несмотря на угрызения совести, вновь и вновь перемещать меня в прошлое, давать еще раз насладиться первым поцелуем или особенно приятным свиданием, он может счесть это… как он говорит? Контрпродуктивным. Кроме того, каждый сеанс стоит недешево, а я и так уже отнесла ему целое состояние. Интересно, может ли человек сам себя погружать в гипноз? Может, стоит аккуратно разведать у него подробности техники? Что я, сильно глупее какого-то гипнотерапевта? Скорее всего, Майя освоила бы эти техники без особого труда, она же без пяти минут врач. Подумав еще немного, я отказалась от этой идеи и решила сосредоточиться на своей реальной жизни. К сожалению, в ней не происходило ничего примечательного, с Ником я больше не виделась, а мальчики особо не нуждались во мне.

Когда в четверть одиннадцатого мужу позвонили, я не сомневалась, что это Ия. Алексей Александрович залпом выпил чай и, приложив трубку к уху, стал наливать себе вторую чашку. Сияла гербовидная марка на серебре подстаканника: золотой фирменный поезд на эмалевой глазури. Она подробно рассказала ему про грузинского преследователя, но он, загруженный собственными проблемами, не проникся: «Ты же публичная личность, Ия, понятное дело, у тебя есть недоброжелатели».

— Ты не относишься к ней серьезно, — заявила я, когда он закончил разговор.

— Слушай, Нино, у меня неприятности на работе, мне не до ваших глупостей.

Я словно со стороны услышала свой громкий голос: он предъявлял претензии. Мы все еще не помирились окончательно после эпизода с испорченным ужином, поэтому недовольство лилось. Вдоволь накричавшись, я решила поплакать. «Многие из нас пытаются избегать мыслей и воспоминаний, вызывающих слезы, хотя они часто символизируют самые важные для нас вещи. Слезы — это вода, а вода — это ощущения. Терапия не может быть построена только на позитивных эмоциях», — вспомнила я слова Николая Васильевича.

Первый раз я заплакала при муже, когда мне был двадцать один год. Мы только переспали, и он выдал неприятный комплимент, сказал, что я похожа на Софи Лорен, которой на тот момент уже было за семьдесят. Тогда я вся сморщилась, как жухлая помидорина, забытая в углу холодильника, и стала пускать слезы. Алексея Александровича надо было снимать на камеру, чтобы выложить потом в интернет: от испуга он заметался, не зная куда деваться, повторяя «Ну ты чего, чего! Не плачь, пожалуйста!». Еще секунда, и его глаза тоже увлажнились. У меня внутри вспыхнула радость: мужчина из сказки, как ручной, что за прелесть. Я так хорошо помню это из-за того, что такими маленькими усилиями получила так много. Это как первый в жизни глоток вина, он омывает и переносит в другую реальность, ты становишься всемогущим. Потом раз за разом ты увеличиваешь порцию алкоголя, но уже не достигаешь прежнего эффекта, а только гонишься за ним. Так произошло и с моим мужем: с каждой новой сценой эффект ослабевал, а меня охватывало отчаяние. Раньше, стоило мне только запрокинуть голову, начать быстро-быстро моргать, Алексей Александрович принимался суетиться вокруг меня, подносить то одно, то другое, чтобы я успокоилась. Теперь даже вполне искренние слезы не вызывали в нем ни капли сочувствия, он просто молчал. Иногда мог похлопать, похвалить мои актерские способности и опять вернуться к просмотру новостей.

Вот и теперь Алексей Александрович скривился и отхлебнул чая, от его хлюпа меня продрал мороз.

— Тебе что, вообще на меня наплевать? — накинулась я.

— Не говори глупости.

Я хотела сказать мужу, какая я стала хорошая, бросила своего любовника и теперь принадлежу только ему, но подозревала, что об этом лучше молчать, поэтому встала и ушла в спальню. Так шли дни.

Случай, который шокировал меня, произошел в четверг вечером; довольно поздно мне написал Ник, как ни в чем не бывало позвал в отель «R», запустить нашу любимую программу — пить и трахаться. Я ликовала, Ника уже давно хотелось простить, только повода не было; Алексей Александрович очень своевременно укатил на совещание, а это значило, что его не будет как минимум часа три, только вот маленькое «но»: дети никак не хотели ложиться спать. Я взяла трубку, чтобы набрать няню, но остановилась — это палево, с чего вдруг в десять вечера я звала няню посидеть с детьми. На меня не похоже. Надо оставить их одних, набрехать Алексею Александровичу, что мальчишки уснули, Ия приехала на Рубика, вот я и спустилась к ней в бар.

Звучало хорошо. Только вот дети не спали.

Я успела накраситься и надеть ярко-красные туфли, вымыть голову и высушиться стайлером, написать Нику, что скоро буду. Дети в мои планы не входили, но они этого не знали. Матвей отодвинул тарелку с пюре и куриными тефтельками, чуть не опрокинув при этом стакан чая, и законючил:

— Не хочу есть. У меня мие-ла-на-хо-лиа. Я уже целых два дня не ел.

Датошка посмотрел на него с сочувствием и выдал:

— А я видел у тебя в комнате заныканные шоколадки.

— Неправда! — возмутился Матвей.

— Правда.

— Нет.

Они убежали. Из комнаты мальчиков раздался вопль Датошки: шоколадки были у него. Время поджимало, если я не выйду из дома через десять минут, смысла ехать в отель нет. И тут я просто подошла к аптечке, открыла ее, уставилась на пузырьки, ровными рядами заполонившими емкость, безошибочно вытащила из стеклянного плена «Мелаксен» и высыпала горсть на руку. Очнулась только в тот момент, когда шинковала таблетки на мелкие кусочки. Спустя несколько сеансов я сказала Николаю Васильевичу, что до сих пор не понимаю, о чем я в самом деле думала, какие намерения были. Было ли мое побуждение актерской игрой, время от времени необходимой каждой женщине? Возможно, я вжилась в роль несчастной матери, дети которой — единственная преграда для того, чтобы обрести счастье. Или эта страшная мысль действительно пришла в мою голову? На полном серьезе? Неужели я так отчаянно хотела трахаться, что готова была усыпить своих детей с помощью мелатонина?

От этой мысли мне стало тошно, я разревелась и высыпала раскрошенные таблетки в раковину. Естественно, я никуда не поехала, Ника пришлось заблочить. Теперь появился повод страдать по нему с новой силой. Вообще Николай Васильевич сказал, что фиксация на личных отношениях — это невротический феномен, признак невроза.

Пока я шествовала по своему коридорному сознанию, выбирая тот или иной эпизод, в котором было бы полезно очутиться, мне попалась дверь алого цвета. Прежде я ее никогда не видела. Она вроде бы не отличалась от всех остальных, только что-то темное и страшное внутри примагнитило меня, взгляд снова и снова останавливался на ней. Я подошла, в раздумьях погладила ее ровную поверхность, чувствуя, как ладони заливает холод. В проходах бывает так: ты не понимаешь, куда ведет дверь, и вспоминаешь только тогда, когда уже внутри; поэтому ничего странного, что я не могла почувствовать, скрытое за ней. Только вот красная дверь стала появляться часто, я видела ее почти при каждом погружении в транс. Несколько раз я уже решалась, тянула за ручку, но потом, как ужаленная, отбегала и выбирала для путешествия в прошлое другой проход.

— Вы знаете, что там, доктор? — крикнула я в пустоту.

— Я? — удивился Николай Васильевич. — Вы должны знать.

— Хорошо, сегодня выберем другую, — я развернулась и вошла в первую попавшуюся.