Нино и её призраки

Глава 59

Я сидела в коридоре на ковре, как кукла, с вытянутыми ногами; канделябры высвечивали угрюмые прямоугольники дверей, но я не знала, куда хочу идти. Я искала в этих воспоминаниях себя, кайфовала, а тут как будто бы насытилась этим нескончаемым повторением и больше не знала, чего именно ищу. Переживать молодость — зачем? Извлекать жизненные уроки? Терапия запутала меня. Я прикоснулась к голове, которая отчаянно болела. В памяти крутились обрывки впечатлений, лоскуты воспоминаний.

Тут мой блуждающий взгляд зацепился за красную дверь, ту самую, которая попадалась мне уже несколько раз, и я поняла: сегодня — тот самый день, когда пора наконец узнать, что там. Я внутренне подобралась, вскочила на ноги и сделала осторожные шаги. «Не нужно», — шепот был едва различимым и не принадлежал Николаю Васильевичу, через секунду я уже и не была уверена, что слышала его, а не померещилось. И только когда он повторился, я узнала голос, который, без сомнения, принадлежал мне самой. Произошедшее напугало меня, тут уже можно потихоньку и с ума сойти с этими сознательными и бессознательными вещами. Это шепчет мое подсознание или я сама? Кто кого пугает? Сжав ручку, медленно, страшась, я потянула ее на себя.

Вдох. Ощущение массивной пустоты со вздохом проникло в самую мою сущность. Я поморгала: такого еще в моих воспоминаниях не всплывало. Огромный зал, стремящийся к богу, — массивные колонны, каменный свод. В самом верху золотились средневековые оконные витражи. Зал чем-то напоминал готический собор, возможно, походил на миланский, в котором я бывала в детстве. Может, это он и есть?

Я не помнила.

— Эй, — позвала я.

Эхо отзывалось в темных углах. Здесь никого не было. На полу валялись цветы, похожие на те, что росли у нас в саду в Ксани, только все они были раздавлены и искалечены, издавали гниловатый запах: он ударил мне в нос внезапно, словно лопнул какойто сдерживающий его пузырь.

Сверху падал какой-то листок. Листок в клетку небольшого формата, вырванный из блокнота или тетради так, что краевые кружочки оторваны наполовину. Истерзанная страница пахла безумием, горем, истиной — я взяла ее в руки и поняла, что она очень тяжелая. Что-то пугающее было в этой непривычной неподъемности тонкого бумажного листа.

Бесконечный хаос букв, недетский, но еще и не взрослый почерк — неровный, некрасивый и до боли знакомый. Сердце испуганно сжалось. Медленно, но верно, я теряла чувство времени. Пришло ощущение, что я вижу письмо впервые, но вместе с тем я знала, что провела с ним годы своего времени: я спала, сжимая листок в руках, утирала им мокрое от слез лицо, пила, не отрывая от него глаз, оно стало моим вечным спутником, моим единственным другом, моим учителем, моим богом.

Намечалось что-то жуткое, захотелось разорвать его в клочья и никогда больше не видеть, но я уже начала читать.

«Здравствуйте, дамы и господа! А в особенности — ты.

Ты — моя единственная и никем не заменимая.

Я знаю, я искал.

Я всю жизнь был эгоист. Жил только для себя.

Когда мы познакомились, я понял, что это формальность. Мы всегда были знакомы, мы всегда были рядом. Я всегда был, или ты.

Наша дружба была ужасной для меня, а для тебя, видно, ок. Ты такой черствой стала, как будто не видела, как трудно мне с тобой дружить. Внезапно, да. Была чувственная, а стала черствая. Как так, не знаю. Твой глаз блестел, когда ты рассказывала мне про него. Я стерпел, помнишь? Был беззаботный такой, веселый, юморил. Я был глупо уверен, что ты это дразнишься так. Я в блоге читал, что девушки любят так делать.

Я так старался, ты бы знала. Но ты вкрай издевалась. Сука ты, наверное».

Каждое новое слово вонзалось в сердце, и там его уже давно ждали воспаленные открытые борозды. Готова поклясться, никогда я не получала такого письма. Мне захотелось прекратить, и я сложила письмо вдвое, спрятала за спину. Было еще не поздно прервать воспоминание, выдрать текст из рук и сделать вид, что никогда я не входила в эту дверь, но это отчаянное усилие было бесполезным — губы настойчиво читали текст, который, оказалось, я знала наизусть.

«Да нет, конечно ты не сука. Ты самая лучшая. Самая моя любимая. Прости меня, я, видно, недостаточно старался».

Я и не заметила, как упала на колени, не в состоянии подняться. Письмо опять в руках — на бумагу капают слезы. Я растерянно провела руками по щекам. Слезы лились ручьями и размывали тетрадный лист. Бумага мгновенно размокла и стаяла по моим дрожащим рукам.

Тут истошная боль сжала сердце. Я закричала пронзительно, и мой крик, многократно усиленный эхом, заполонил собой все огромное пустое пространство. Все мысли улетучились. Стало внезапно так страшно, как будто во всем теле не осталось ничего, кроме этого беспримесного страха. Желудок конвульсивно сжался, и меня обильно вырвало. Я услышала, как сердце оглушительно разбилось, все его кусочки взорвались неописуемой болью и утонули в темной расщелине, которая теперь находилась у меня под грудью. Стало так тихо, что я закрыла руками лицо и зажмурилась. А потом все витражные стекла разбились одновременно.