Нино и её призраки

Глава 52

Не прошло и недели, как я нарушила данное Николаю Васильевичу слово. Алексей Александрович работал допоздна. Я стала высыхать от тоски. Мне раньше казалось, что любовные приключения должны быть источником невероятного потока энергии. Видимо, не в моем случае или не эта история. Двойственное отношение к мужу и Нику пронизывало все мое существо.

Приносить радость мужу после работы не получается! Я пробовала, и это не выходит! Получается скандалить, злиться и выносить мозг. Мне больше нечего было делать. Оставалось только белое сухое, много белого сухого. И выкуси, секси-мужик из бара, я буду пить немного, совсем по чуть-чуть. Пронеслась мысль: «Надо разрядиться в пух и прах, отправиться в то же место и попробовать поискать его…» Вскипает ощущение отверженности и тоски. Если я займусь сексом с незнакомцем из бара, то опять стану так же хороша, как и до нашей встречи. Как его звали? Или он не говорил? Увижу его и докажу, что я шикарная, свалю все на свое плохое состояние, а не на то, что я всегда такая. Я снова и снова прокручивала, как скромно, но с безупречным достоинством откажусь, если он предложит мне выпить. Идея была годная, отчасти благодаря ей я поняла, что жесткие, догмативно-доминирующие товарищи все же меня притягивают. А это значит, что Николай Васильевич был прав, спасибо тебе, Гела.

Сегодня от себя слегка подташнивало, и я сделала глоток. Вино — противоядие от самой себя. Я уже во второй раз позвонила Фросе, но она мне не ответила. Я сделала глоток. Обидно, что Фроська так легко вычеркнула меня из жизни.

Вечером я решила самостоятельно попробовать возрастную регрессию. Я просидела пять минут, покусывая кончик ручки и пытаясь вспомнить что-то, что может служить порталом в прошлое — хороший фильм, классный обед, приятный день, проведенный в парке, — но не смогла. Открыла фотоальбом, полистала. Навалилось нечто, что я обозначила как «апатия», а вовсе не то, что я ощущаю на сеансах.

Когда я пила, становилось получше, по трезвости было совсем хреново. После второго бокала уходила страшная тяжесть, а после пятого я вообще переставала что-либо ощущать, кроме благодарности ко всем своим мужчинам. «Спасибо тебе, Алексей Александрович, ты дерьмовый муж. А тебе, Ник, спасибо, за то, что ты такой мудак». Здесь я обычно начинала плакать. В один из этих моментов меня застал Давид.

— Мама, тебе плохо?

Я хотела накричать, чтобы он пошел спать, но вместо этого признала:

— Плохо, Датоша.

— Это из-за папы?

— В том числе из-за папы.

Редкий родитель признается в том, что у него есть любимый ребенок. А он есть. Даже если это никогда не произносится вслух. Чисто вымытые волосы Давида были взъерошены, он сейчас вошел в такой возраст, когда не любил причесываться. Я как будто бы впервые заметила, что он уже не ребенок, взгляд у него был осознанный, будто мужчина уже повзрослел, но вот тело немного подтормаживает.

— Что он сделал?

Я задумалась.

— Видишь ли, я сижу тут одна, мне одиноко.

Мне вспомнились слова Серго: «Никогда в Тбилиси я не чувствовал себя одиноким, а вот в Питере да». Дело в том, что я не на своем месте, мне пора вернуться в родные края.

— Ты не одна, у тебя есть мы.

— Это точно. Давай поедем в Грузию все вместе.

— Давай! А папа?

— А папу оставим.

Датоша грустно покачал головой: «Так хорошие люди не поступают».

— Да уж, и тут ты прав.

— Знаешь, мам. Я тебя больше люблю, чем папу. Я тебя понимаю, ты сидишь дома все время одна, а папа всегда на работе. Я знаю, что у него важная работа, но быть дома важно тоже. Нельзя свою женщину оставлять надолго одну.

— Вот тут ты прав, малыш, — улыбнулась я.

— А Матвей?

— Что, Матвей?

— Матвей поедет с нами в Грузию?

— Матвей всегда будет со мной и тобой, независимо от того, что произойдет между мной и папой.

Я почувствовала, как он расслабился. Давид был потрясающим братом. Если отношение ко мне вызывало некоторые вопросы, то брата он любил безусловной любовью. Стоило Матвею заплакать где-то вдалеке, лицо его брата тотчас становилось сосредоточенным. Давид подрывался и бежал в его сторону. Долго я не могла заснуть, а потом провалилась в кошмарный сон, будто в алкогольный омут, созданный пьяной фантазией.