Нино и её призраки

Глава 58

Я прозвала это чувство неприкаянности, переходящее в разные фазы аффективного расстройства, ленинградским синдромом. Николай Васильевич пояснял, что депрессивные состояния вызывают биохимические изменения в нейромедиаторных системах. Но я знала — дело в этом злополучном городе. Сколько приезжих не выдержали его чрезмерного давления на психику. И самый яркий пример — Владимир Ильич. Он родился в Симбирске, жил и заебательски здравствовал, потом приехал в Питер и все, город за пять лет довел его до ручки со всеми вытекающими: хандра, депрессия, даже паралич, полный отказ функций головного мозга. Вот я и назвала синдром его именем: очень символично, что город носит имя своей жертвы.

Но Николай Васильевич настаивал: дело в этих самых медиаторах. Якобы серотонин, норадреналин, дофамин и еще сто медиаторов со всякими сложными названиями могут нарушить нормальное функционирование мозговых механизмов эмоций. Логично вообще-то. Он выписал мне таблетки. Только вот беда, их не переносит алкоголь. Или они его. В любом случае, это противопоказание их принимать.

Николай Васильевич познакомил меня и с «застывшей депрессией»: это происходит, когда психопатологические проявления дистимии достигают уровня клинической депрессии. Возможно. Моя жизнь трещала по швам, я беспробудно пила и трахалась с Ником. Моя жажда была неизбывна, я хотела вина, сигарет и Ника. Секс превратился в непрерывное шоу. И даже сотни движений бедрами спустя я чувствовала себя неудовлетворенной. Я не сказала ему ни слова про Эстер. И чувствовала, что предала себя.

У Николая Васильевича я не появлялась уже неделю. Воспоминания о терапии потускнели, отодвинулись на задние полки сознания. Все затмили новые события. Я погрузилась в мир ночи и напоминала себе Эстер. Все мы немного Эстер, когда на дне.

Я стала гулять в этом ненавистном городе по ночам, в надежде, что полюблю его, в то время, когда он принадлежит почти лишь только мне; что делать, если любовь я умею испытывать только в темное время суток. Вторник, слегка перевалило за полночь, иду по университетской набережной, смотрю в темные воды. Впереди древнеегипетские сфинксы — гигантские львы с загадочными полуулыбками. Я подошла к одному из них и погладила, — вот что чувствовали люди в прошлые столетия: «Это наш город, и он под защитой». На секунду мне показалось — хотя, разумеется, это полный бред, что каменная пасть осклабилась и сам сфинкс напрягся, готовясь к прыжку. На всякий случай я одернула руку и сделала два острожных шага назад:

— Ты тоже видишь, что не нравишься им?

Передо мной показалось добродушное морщинистое лицо — старушка подошла неслышно и была будто прозрачная в странном поношенном тряпье из прошлого века.

— Меня зовут Анна Андреевна, — сказала она, водрузив на нос маленькие очки, болтавшиеся на шее на веревочке.

— Вижу, — сказала я, проигнорировав приветствие.

— Это дурной знак, милочка. Когда я была маленькой девочкой, то заметила, что сфинксы весьма опасные существа: утром они благосклонно наблюдают за петербуржцами, но к вечеру меняют выражение лица, ухмыляются, а глубокой ночью и подавно выглядят зловеще.

Я старалась выглядеть так, как будто сейчас умру от скептицизма, несмотря на то что сама минуту назад испугалась куска камня.

— Знаешь, чем это грозит? Поговаривают, что человек, заметивший в сфинксах перемену, в самом скором времени сойдет с ума. Можешь поверить мне!

В то, что старушенция давно спятила, я верила однозначно. Петербуржцы суеверны, верят в Медного всадника, проклятые замки и грифонов, летающих по городу. Скорее всего, мистицизм действует и на меня, ведь как по-другому объяснить, что я всем телом чувствую, как эти твари провожают меня взглядом, когда, например, бреду вдоль набережной канала Грибоедова. Я опускаю глаза, чтобы не смотреть на каменные морды, но знаю, что они чуют меня. Пошел этот город на хрен со своими ненормальными жителями. Я хоть и сама женщина немного с прибабахом, зато четко разделяю безумие и реальность.

Я плюнула на бабку и потопала домой, решив покончить с ночными прогулками. С детьми в основном сидела Валентина Григорьевна, моя свекровь. Она силилась быть любезной, но я видела, как она раздражена. Моя привычка справляться с приступами парасомнии и ажитированной депрессии с помощью щедрых доз алкоголя нервировала домашних. Беспечность перешла все видимые границы. Проявились какие-то мазохистские наклонности — хочется пожестче и погрубее, иначе не возбуждаюсь. Ник не против, хотя я знаю, что это не его стиль.

Однажды я проснулась в поту, и только после того, как приняла душ, сообразила, что всю ночь проспала одна, Алексей Александрович куда-то испарился. Интересно, встал еще до восхода солнца? Не спал всю ночь? Дождался, пока я усну, и исчез? Когда ты в браке очень долго, становится сложно отличить настоящую опасность от фантомной. Но какое-то лишнее чувство заползло в мою жизнь и прочно обосновалось в ней, я искала его и не могла найти. Где-то здесь, где-то рядом. Что-то не то. Алексей Александрович стал совсем другой, отчужденный и равнодушный. Дело в работе? В нем? Во мне?

Я вошла в гардеробную. Его брюки, в карманах — пусто, мятая рубашка пахнет его дезодорантом. Сумка, которую он принес с работы. Я обернулась и прислушалась. Он принимает душ, я знала, этот чистюля проведет там не менее двадцати минут. Я аккуратно выложила вещи из его рабочей сумки, стараясь правильно запомнить порядок — он военный шпион, сразу заметит, если что-то не так, как было, — ключи от дома, ключи с брелоком, визитница, мятые купюры, блокнот для записей. Пролистала весь: фамилии, цифры, списки продуктов, справка об отсутствии COVID-19, на обороте неровным почерком запись: «Я должен: воспитать сыновей, принимать лекарства, поддерживать форму, любить жену, нравиться телочкам, стать генералом».

Я вытаращила глаза: «Что ты должен, Алексей Александрович? Нравиться телочкам?!» Это было настолько не в его духе, что меня сразу затошнило, навалилось незнакомое ощущение, что я живу с каким-то другим человеком, не своим мужем. Неужели в сферу его интересов входит понятие «нравиться кому-то»? Он что, превращается в меня?

Разве ему есть дело до таких глупостей? Ладно, Нино, он же просто человек, почему у него не может возникнуть чисто мужского желания привлекать женщин? Тут я поняла, что меня триггернуло — формулировка. Кто еще говорит «телочки», кроме пятнадцатилетних пацанов?

Над этим, как и над всякой потугой выглядеть молодым, можно было добродушно посмеяться, но почему-то делать это не хотелось. Я презрительно сжала губы, сложила справку в несколько раз и сунула бумажку себе в бюстгалтер. Ладно, дальше. Билет в кино, один, смятый — когда я не захотела идти на Джеймса Бонда и он пошел один, упаковка жвачки. Ничего. Руки дрожали. Должно же быть хоть что-нибудь. Перевернула сумку и вытряхнула все на пол. Сломанная сигарета и куча табака.

Он вышел из ванной, когда я взвинченная стояла у его сумки:

— Нино? Что ты делаешь?

В понедельник я перепила. Когда на следующий день, в теплом шерстяном свитере поверх пижамы я делала безуспешные попытки встать и дойти до туалета, то случайно набрела на кухню. Валентина Григорьевна вежливо сказала, что очень рада меня видеть, но не понимает, чем мне помочь.

Себе помоги, старая овца. Лучше бы принесла бокальчик любимого, чудесного, доброго вина. Но, к сожалению, у Вальки напрочь отсутствовала толерантность к алкоголю, я не находила даже крупицы толерантности к чему бы то ни было.

— Нино, может, мы с тобой сходим сегодня в театр? — чопорно улыбнулась она.

Я в этот момент пошатывалась из стороны в сторону, и в моих волосах гнездились колтуны, потому что Ник целые сутки елозил меня по кровати. — Что-то не хочется, Валька Григорьевна.

— Как ты меня назвала?

— Простите. Валя. Валя Григорьевна.

И вдруг лицо ее изменилось, вместо жалости выразилось раздражение, и она самыми ядовитыми словами начала упрекать меня в эгоизме и меркантильности.

— Я не понимаю, что вообще тебя волнует? Тебе что, нравится сидеть без дела, без хобби, и только тратить деньги моего сына?

Да, вот такие мещанские интересы из кухонных мирков иждивенок. Вы раскусили меня, дорогая Валька.