Нино и её призраки

Глава 28

Я стояла посередине огромного сада. На гранитную дорожку, ведущую в дом, с двух сторон наползал розарий. Я больше никогда

в жизни не видела столько роз, они были необыкновенного розовато-желтого оттенка, и оттого выглядели волшебными. Взрослая я не знала их названия, да и маленькая я тоже, но память сохранила их нежнейший аромат. Я вдохнула полной грудью и посмотрела на свои руки: судя по их размеру, мне лет пять, не больше, они пухленькие, как два батона, заканчиваются розовыми пальцами с обгрызенными ногтями.

Каждое лето мы ездили в деревню Ксани к бабушке Лизе и дедушке Давиду. У бабушки с дедушкой было шестеро детей, мой папа Тамази — старший и самый любимый, несмотря на то что уехал из Грузии и забрал нас собой. Когда он покидал родное село, бабушка разозлилась и пригрозила лишить его наследства, а папа сказал, что ему ничего и не надо. Остальные, получается, мои мамис деби[7] и мамис дзмеби[8] — Изо, Лиана, Омари, Тина и Джемал. Тину я любила больше всех, она была самая богатая из всех теток и жила в роскошном особняке на горе — все потому, что ее муж работал гаишником.

Недалеко от Мцхеты (а это бывшая столица Грузии) пересекались две реки: большая Кура (Мтквари) и маленькая Ксани. На этих реках стояла деревня. Это было огромное село со школой, детским садом и библиотекой, даже со стекольной фабрикой. Людей было много, и почти все друг друга знали, мы с бабушкой просыпались на заре и ходили в сельский магазин. Она покупала муку, соль, сахар и всякие мелочи; местные жители редко брали хлеб или фрукты, у всех все было свое. В одно и то же время по улицам трясся в телеге мороженщик, созывал ребятню, они выстраивались в хаотичную очередь. Проходя мимо, мы с бабушкой со всеми здоровались. Ее в деревне уважали за твердый характер. Дедушка работал на железной дороге. Мы с другими детьми, которые приходились мне родственниками разной степени дальности, никогда не знали, чем он занимается, но я представляла, что он машинист поезда и ничуть не меньше.

Жизнь в селе протекала неспешно и предсказуемо, однако мы находили в этом дивное очарование. Есть глубокое несоответствие между тусклой питерской банальностью и здешним солнечным однообразием. На женщинах были хозяйство и воспитание детей, мужчины работали в полях или на рынке, некоторые ездили на электричке в Тбилиси, полчаса − и ты на месте. В те времена мы, дети, занимались чем попало: бегали по улицам, купались в мелкой Ксани, помогали взрослым, кто постарше — совершали опасные вылазки в крепость Мтквари.

Появились нарушения восприятия: это была моя третья регрессия, но впервые я оказалась в таком крохотном возрасте. Мысли, крутящиеся в голове маленькой девочки, ослепительно-красочные, их много, и они вспыхивают яркими образами, толкаются, соединяются, быстро перескакивают друг на друга. О чем я думала в пять лет? Не знаю, потому что эта девочка думала на грузинском языке, который я давно позабыла. Понятна мне была только та часть, которая представлялась картинками — виноградная гроздь, прозрачная речка, раздувающееся лицо бабушки, она сначала превратилась в солнце, а потом села за горизонт. Раздумья легкие и приятные, совсем непривычно ощущать голову такой пустой, в ней нет ничего грустного или неприятного, еще не явилось и не обосновалось тошнотворное самоощущение; видно, с годами голова тяжелеет под бременем ответственности, давних обид, планов на будущее, сковывается воспоминаниями, наполняется до краев тревогой. Я была ребенком и, по правде говоря, даже наша собака была умнее меня. Мне нравилось это чувство, будто я большая сахарная вата, сотканная из веселых детских впечатлений.

Я вприпрыжку поскакала по гранитной дорожке, на мне были надеты потертые красные сандалии. В глубине сада — крепкий одноэтажный каменный дом с приоткрытой дверью. У старого крыльца стоит дерево с маленькими гранатиками. А в отдалении, насколько хватало глаз, простирались виноградники семейства Кецховели.

Папа привез маму в этот дом сразу после знакомства. Он из Тбилиси, а она из Тобольска, они встретились в поезде, направлявшемся в Гагры, мама ехала туда отдыхать. Папа влюбился в нее, стал за ней везде таскаться. Я знала, что она недолго упиралась: в молодости Тамази был очень красивый.

У моей бабки Лизы тяжелый характер, она невзлюбила маму с первого взгляда — еще бы, старший сын женился на сибирячке — и всячески выживала ее. Зато мне здесь жилось прекрасно. Бабушка с дедушкой были большие молодцы, они держали богатое хозяйство с гигантским виноградником и кукурузным полем. Отдельно стояли коровник, свинарник и курятник. У нас было четыре коровы и два поросенка, мою любимую корову, самую красивую в деревне, звали Ламаза. Собака по кличке Кедана, азиатская овчарка, девочка с купированными ушами. Ей можно было гулять по селу, такая она была добрая. Был и дикий пес, который сидел на цепи и которого боялись все, — Джульбарс. Страшный и неуправляемый, он загрызал кошек и слушался только хозяина — дедушку Давида.

Я кинула взгляд на подвал — всего две ступени вниз, но в груди зашевелилась мутная тревога — и прошла в дом через стеклянную террасу. Здесь стояла мягчайшая тахта, на ней спал дедушка. Дом был обычный, но мне казалось, что он огромный. Большая гостиная, густо заставленная утварью кухня, темная прихожая что вела ко второму входу из сада. С той стороны — веранда с круглым столом, летом с навеса свисает вкусный-превкусный виноград. В прихожей хранились причиндалы для закваски сыров. Мне не нравилось лишний раз туда заходить, инструменты казались запущенными и мертвыми, но в бабушкиных руках оживали: она собирала мед, сама готовила сыр, мацони и масло. Между курятником и коровником стояла тонэ, большая печь, в которой делают пури: глиняный очаг уходит в землю. Там получаются вкусные лавашики и медовые маковые лепешки, бабушка приносит их горячими мне на завтрак.

Когда мне было семь лет, бабушка с дедушкой поругались. Никто не знает, что произошло, только после этого бабушка с ним не разговаривала больше никогда. Я тогда думала: как это можно — просто не разговаривать с человеком, с которым живешь в одном доме? За всю оставшуюся жизнь она не сказала ему ни слова. Двадцать четыре года молчания. Но как только он умер, она тоже умерла. Это случилось не так давно, в моем времени — года два назад. Сегодня я увижу их живыми и даже услышу, как они еще разговаривают друг с другом.

Я зашла в дом. Я была всеобщей любимицей, тети, дяди, двоюродные братья и сестры меня обожали. Вокруг все кружилось в бешеном ритме: вечером в доме были большие посиделки, приходили родственники и друзья. Мама с бабушкой готовили ужин и потихоньку относили блюда в столовую, папа с остальными мужичинами громко разговаривали и смеялись. Маме не нравилось заниматься готовкой, я видела это по ее взгляду. Мама смотрела на кастрюльки с тревогой, а бабушка Лиза ласково. В углу сидела полностью слепая прабабка Гогуца и раздавала всем указания, хотя ее никто не слушал, хаотично тыкала в людей клюкой; я ее побаивалась, думала, что могу получить палкой в голову.

Омари и Джемал громко беседовали. Моим дядям уже исполнилось тридцать, вот только ни один не доживет до сорока лет. Они уже обречены, только не знают об этом. Осенью две тысячи шестого Джемал сильно заболеет, а потом расскажет сон. В нем он садится в роскошный поезд, который должен отвезти его куда-то вперед, в замечательное место, он усаживается поудобнее, готовясь к долгому пути, но тут в дверях появляется Омари. Он подходит к брату и говорит: «Тебе еще рано», выгоняет из поезда, а сам садится на его место. Через неделю Омари умрет от раннего инфаркта; Джемал уйдет через год. Но сейчас они в самом расцвете лет, Джемал раскатисто смеется и хлопает любимого брата по плечу.

У Джемала двое детей — Тинико (девочка) и Зурико (мальчик). Через год Зурико упадет в раскаленную тонэ в нашем дворе, ему будет около шести. Бабушка испечет пури и уложит внутрь два ведра воды для супа. Зурико решит забраться сверху, чтобы снять фонарик, печь будет прикрыта фанерными створками, но они разойдутся, и он упадет в кипящее нутро. Его увезут в больницу, мы с Тинико будем жаться друг к другу в коридоре, а Джемал отдаст собственную кожу, чтобы спасти сына от ожогов. В моем настоящем Зурико — известный в Тбилиси драматург, но вся правая часть его тела выглядит устрашающе: вздыбленные шрамы напоминают корни взбесившегося дерева.

Зашли две наши соседки, тетя Тамар и тетя Нанули с сыном Битчия. Это был противный мальчик, я знала его только потому, что он не упускал случая подраться. Рядом с папой стоял торговец фруктами Вахтанг. Пахло тянущимся сулугуни и подпекшимся тестом — хачапури. Я не могла не замечать любовь всех этих людей друг к другу — она носилась в воздухе. Дети купались в этой любви, не было взрослого, который пройдет мимо и не погладит ребенка по голове, не поцелует в макушку, не угостит сладким фруктом. Мое подсознание определило этот момент как самое раннее счастливое воспоминание. Почему? Потому что все живы и снова вокруг меня?

Все говорили на грузинском — языке, которым я владела до восьми лет, а потом постепенно забыла. Грузины говорили громко, выбрасывали руку вперед и страстно, с восхищением выражали мысли. Вот откуда я приобрела привычку к жеманным манерам. Они говорят, будто поют, подумала я. Язык льется плавно, без ударений. Бывало, в речь вклинивались рваные русские слова и портили ее своей разухабистостью, еще более выделяющейся на фоне нежной мелодики. Мне было не по себе, я чувствовала себя чужой, потому что почти ничего не понимала. Зато маленькая Ниноша свободно крутилась среди взрослых и, когда к ней обращались, бойко отвечала длинными замысловатыми фразами. Нам с ней всегда нравилось нравиться всем.

Все было очень большое — и люди, и предметы. Даже обычный гранат был грандиозен, мне казалось, что можно насытиться всего несколькими зернышками. Мама вынесла кувшин молодого вина, разлила по бокалам и поставила на стол. Захлебываясь пенистым предвкушением, я украдкой сделала глоток, потом еще один, и еще. У маленькой Ниноши в голове замельтешили белые курочки и заболел живот. Может, это самое счастливое воспоминание потому, что сегодня я впервые попробовала вино — легкое, фруктовое? Мне не хотелось в это верить.

Хлопнула дверь: вошел красивый мужчина, Гела. За руку он тянул упирающуюся девочку. Ламазиа![9] Она показалась мне очень красивой. Я убежала от них под стол вся пунцовая, как бабушкина чурчхела из граната. Девочка была старше меня, наверное, ей уже исполнилось шесть. На круглом смуглом лице два огромных серых глаза, маленький красный ротик, кучерявые волосы туго заплетены. Моя кожа была гораздо светлее, а глаза темные-претемные. Я решила, что нам нужно обменяться глазами, ее больше шли мне, и наоборот. Ис чеми саукетесо мегобари икнеба![10]

— Бебо, ес вин арис?[11] — донесся до меня мой тонкий голосок. Я стояла около бабушки и дергала ее за рукав.

— Гаицанит[12], — сказала бабушка Лиза, — эс Иаа, да эс Нино[13]. Ра ламази гогоэби ариант![14]

Мы стояли друг напротив друга, обе чистенькие и причесанные. Я протянула руку, но Ия смотрела насупившись. Рогори арамегобрклиа![15] Что это значит? Гела присел на корточки, посмотрел на меня, как на взрослую, и заговорил по-грузински. Мое сердце радостно заколотилось. А сознание — хитрая штука, неужели подсунуло это воспоминание из-за Гелы? Грустно, если так. Гела потрепал Ию по голове и ушел к своим сестрам. Мы молчали, я разглядывала ее, а она хмурилась, с подозрением смотрела на моих родственников.

— Тсамоди кучаши?[16] — сказала Ия и ткнула рукой на дверь.

Это было первое, что она мне сказала.

— Карги[17], — я обернулась на освещенную гостиную. Не знаю, что она забыла на улице, по мне так дома гораздо веселее и безопаснее. Ия взяла меня за руку, и мы пошли вдвоем.

Мы вынырнули из уютного света в темноту, спустились по каменным ступеням, — Ия первая, за ней я. Мир вокруг был черный; тихое предупреждающее рычание донеслось из клетки Джульбарса. Обычно пес бегал по цепи — она тянулась наверх, к проволоке, огибающей всю территорию, которую следовало защищать, — но сегодня дедушка посадил его в клетку из-за большого количества малознакомых людей.

— Вин арис?[18] — спросила Ия, вглядываясь в темноту.

Ниноша стала ей долго и путано объяснять, а потом мы подошли к клетке с Джульбарсом. При виде нас он осклабился, и я поспешила отойти назад. Несмотря на теплый весенний вечер, меня немного потряхивало. Я ощущала в груди не принадлежавший мне назойливый страх. Даже я не решалась его погладить. Ия смело засунула руку в клетку, и Джульбарс откусил половину.