Восьмая жена Синей Бороды - 2

Глава 18

Люди в черном вели себя по-хозяйски. Бесцеремонно они ступали грязными башмаками по начищенному паркету и дорогим коврам. Без свойственной графу осторожности и благоговения доставали бокалы из венецианского стекла из шкафов. Двигали мебель, осматривали ее. Каждая царапина на полированной поверхности, каждая потертость на мягкой обивке были внимательно изучены и описаны старательными клерками в их бумагах.

Граф де Рени лежал на тахте в своем кабинете. Перед ним на столике стоял стакан с фиалковыми каплями. Как только ему под нос сунули судебный акт, его грудь опалило жаром, а в глазах потемнело. Он едва не лишился чувств. Благо, кто-то из мужчин его подхватил и проводил в кабинет. А ведь с ним могли теперь не церемониться. Граф де Рени теперь здесь никто. Имение больше принадлежало ему.

Когда Энни принесла ему капли, он пристально посмотрел на нее и, хрипя, спросил:

— Хочешь сказать, что я старый дурак.

Энни протянула ему стакан и присела на краешек тахты:

— Хочу сказать, что я тебя люблю.

— Я не смог приумножить богатство. Я рискнул и все потерял. Прости меня.

— Все наладится. Надо только верить и надеяться. Пей, станет легче.

Шарль послушно отхлебнул воду.

— А теперь ложись отдыхай, — Энни забрала у него стакан и поставила на столик, проследила тем, чтобы отец удобно устроился.

— Но нам некуда идти, — Шарль попытался приподняться, но его попытка была пресечена Энни.

— Не переживай, что-нибудь придумаем.

Энни убедилась, что он успокоился, и пошла на кухню посмотреть как там Ханна. Она невольно хихикнула, застав сцену расправы над судебными исполнителями.

— А ну пошли отсюда! Не видите, я готовлю?! — ярилась Ханна. — Вот закончу, потом копайтесь здесь, писульки свои строчите, сколько душеньке угодно! А ну поставь кастрюлю, не то черпаком огрею! Мало не покажется! Будете хорошо себя вести, может, и угощу потом чем-нибудь, вкусненьким, — смилостивилась она под конец тирады.

Исполнители махнули рукой на вздорную бабу, решив, что проще с ней не связываться. На кухню можно будет наведаться и потом, когда будет описано остальное имущество.

— Как господин Шарль? — спросила Ханна, как только посторонние люди покинули кухню.

— Переживает.

— Ничего, первое время перекантуетесь у меня. А потом, дай Бог, все решится. Может, герцогиня чем-нибудь подсобит. Негоже господам в хибарах ютиться.

— Мы уже не господа.

— Полно тебе, госпожой была, госпожой останешься.

Энни выглянула во двор. У хозяйственных построек выхаживал человек в черном, время от времени что-то записывая на листе грифелем.

— И там пишут, — пробормотала она, нахмурившись.

Ханна со вздохом достала из-под стола большие плетеные корзины, набила их вяленым мясом и сыром, сверху присыпала луком. Потом выглянув за дверь, кликнула Тита и заставила его запрячь повозку и поставить в нее корзины. Затем собрала всю необходимую утварь и отнесла за порог. Тит не будь глупцом, увидев, что Жан сводит со двора жеребца, взял гнедую кобыленку, вывел из стойла и привязал ее у дерева подальше от конюшни. На вопрос человека в черном, чья лошадь, он ухмыльнулся и сказал:

— Не видно, что ли? Моя. Или вы и кобылу мою, и меня самого в свои списки напишете? Пишите, что уж! Может, и я чего-то стою. А то жена говорит, что я и даром никому не нужен. Вот и посмотрим.

Человек в черном покосился на него презрительно и пошел своей дорогой, а Тит засмеялся в густую бороду.

Тем временем Ханна, справившись на кухне, потащила Энни в свою комнату. Расправив на полу одеяло, кухарка с ворчанием вытряхивала на него вещи из сундука. Делать это приходилось под надзором.

— Вы первый мужчина, который увидел мои нижние юбки, не считая отца моего сына, конечно, — громогласно возвестила она, извлекая из недр сундука залатанную юбку и потрясая ею в воздухе.

К неудовольствию Ханны, исполнителя это ничуточки не смутило. Он старательно изображал глухого. Поэтому Ханна продолжила на него свои нападки.

— Ну раз стоите столбом, помогли бы. Чай, мужчина сильный. Не сломаетесь. А я женщина старая, слабая, болезненная.

До совести этого исполнителя у Ханны достучаться получилось. Он взвалил на плечи увесистый узел из тряпья, набитого в одеяло, и потащил к телеге Тита. Всю дорогу Ханна нахваливала силу и мощь мужчины.

— Добрый человек, спасибо тебе. Там еще сундук стоит и его принеси, пожалуйста. Тит поможет. Он тяжелый шибко. Дорог мне этот сундук. Еще батюшка мой делал его руками своими.

Исполнитель вздохнул тяжело, но ничего не ответил Ханне, поплелся молча за сундуком. Следом за ним побрел и Тит.

Энни повезло меньше. Ее соглядатай был не таким мягкосердечным. Из ее вещей он позволил ей взять вдобавок к тому, что было на ней надето, лишь старенький плащ. Исполнитель был таким скрупулезным, что внес в свой список даже Каргу. Но Энни, заметив его внимание к вороне, начала протестовать.

— То есть вы утверждаете, что птица черного цвета в количестве одной штуки не является ни вашим личным имуществом, ни имуществом вашего отца?

Энни согласно кивнула.

— Чья же тогда это птица и почему она находится у вас?

— Ничья.

— Тогда я повторю вопрос. Что она делает у вас?

— И правда, что? — Энни открыла щеколду и выпустила Каргу из клетки. Та важно прошла по столу и принялась клевать лежащую на нем опись имущества.

Судебный исполнитель замахал руками, отгоняя птицу, и выругался на нее:

— Кыш, мерзость!

Энни между тем отворила окно. В комнату залетел свежий осенний ветерок. Легкий полог над кроватью пришел в движение.

— Душно было, — невинно улыбнулась она.

Карга расценила действие Энни как приглашение прогуляться и выпорхнула в окно. Усевшись на столб, к которому крепилась бельевая веревка, она делала вид, что она самая обычная ничем не примечательная ворона.

Исполнитель бросился к окну и наполовину высунулся из него, призывая ворону не нарушать решение суда и немедленно вернуться. Но Карга даже не взглянула в его сторону.

— Ладно, ворона это не гусь и даже не петух, — махнул он рукой, убеждая себя, что невелика потеря, и вычеркнул Каргу из списка.

Забрав клетку, Энни поспешила к отцу, оставив исполнителя разбираться со своими записями.

Граф де Рени, двигаясь механически, словно большая деревянная кукла, раскладывал свой лучший костюм на кровати. Ему позволили взять с собой только то, что он унесет на себе. Подумав, он присовокупил к отобранным вещам плащ, подбитый мехом, и бархатную шапочку с пером.

Перстни, цепи и золотые часы на цепочке ему взять не разрешили. Сейчас у него обирали все, что он нажил таким трудом. У него отбирали не только вещи, у него отбирали воспоминания, привычный уклад, и, казалось, саму сущность графа. Кто он без своего поместья? Просто старый, ворчливый старик.

Его растоптали и унизили. Каждое действие судебных исполнителей, каждый пренебрежительный жест и каждое слово, лишенное даже намека на почтение, были призваны показать — он здесь никто. Словно в насмешку ему не разрешили воспользоваться каретой, чтобы доехать до своего нового жилища. Он будет трястись как простолюдин в телеге, нагруженной всяким барахлом. И все жители Ольстена, которые попадутся ему по пути, будут видеть его позор. А тем, кто не увидит, расскажут очевидцы, еще и приукрасят.

Энни, поддерживая отца под руку, вывела его из дома и повела к телеге. В небе над ними кружила Карга, с каждым кругом она опускалась все ниже и, наконец, опустилась на плечо Энианы.

Тит помог графу забраться наверх. Руки и ноги старика не слушались. Дряблые мышцы отвыкли от малейшей нагрузки. Ханна, сидящая на сундуке, изо всех сил тянула графа на себя.

Энни вскарабкалась сама.

Последним место возницы занял Тит.

Он стегнул кнутом кобылку, и та понуро поплелась к распахнутым воротам.

Граф де Рени, одетый в свой лучший костюм, закутанный в плащ с богатой меховой отделкой, смотрелся нелепым ярким пятном на старой убогой телеге, дребезжащей на все лады. Когда он замечал людей, то глубже натягивал капюшон на голову, чтобы спрятать лицо. Нечего им видеть, что их господин сломлен и раздавлен.

Наконец телега остановилась у маленького неказистого домика с прогнившей соломенной крышей. У корявого дерева довольный жизнью Грачик пощипывал траву. Жан чинил покосившиеся ставни, но, услышав шум колес, бросил работу и направился к телеге.

Вместе с Титом они кое-как спустили кряхтящего и охающего графа на землю, затем помогли Ханне. Эниана уже успела спрыгнуть на дорогу и теперь растерянно озиралась по сторонам, прижимая к себе клетку с вороной. Ханна рассказывала про свой домик, но не посчитала нужным упомянуть, какой он маленький. И теперь Энни прикидывала, как они в нем разместятся впятером. Тит был в ссоре с женой и предпочел бы спать как собака на улице, лишь бы не мириться с ней. Долгие годы Тит служил верой и правдой графу де Рени, и Энни не могла позволить, чтобы в трудный момент он остался без крыши над головой.

Ханна времени не теряла даром. Она схватила узел со своими пожитками и потащила в сторону домика, пока Тит сгружал остальное немногочисленное добро на землю. Жан относил вещи в дом. И только граф стоял, как неприкаянный, глядя на дорогу невидящими от слез глазами. Эниана взяла его под руку и медленно повела в их новое пристанище.

Домик был очень маленьким. Всего две комнатки с небольшим набором мебели. Было видно, что здесь давно не жили. Пауки, никем не тревожимые десятилетиями, чувствовали себя настоящими хозяевами. Густая паутина затянула углы, свисала с потолка серыми лохмотьями. Пыльные половицы стонали и жалобно плакали, когда на них наступали. Стена над печкой чернела от копоти.

— Жан! Бездельник! Мог бы и подготовиться к нашему приезду, — напустилась на сына Ханна.

Граф де Рени оглядел убогую, грязную обстановку, достал из кармана батистовый платок, протер грубо сколоченный деревянный стул и сел на него. Вовремя. От нервного перенапряжения ноги отказывались держать его. На какое-то время он отрешился от происходящего. Он мял ставший черным от пыли платок и смотрел в стену.

Все суетились, кружились, сновали туда-сюда. И только ему не было до них никакого дела. Он наблюдал со стороны, пытаясь понять свое место в происходящем. Две женщины одна молодая, другая старая, вооружившись метлами, сметали с потолка и стен паутину. Старая, скорее всего, его жена. А молодая — его дочь. Симпатичный парнишка, скоблящий ножом грязный стол, его сын.

Лишним в этой картине был только угрюмый бородатый мужик, растапливающий печь. Вряд ли его юная, красивая дочь могла выйти замуж за этого старика. Или, может, на самом деле старик отец этой девочки и муж пышной рыжеволосой женщины. А он здесь никто, просто призрак, которого не видят и не слышат. Шарль попробовал издать какой-нибудь звук, чтобы привлечь к себе внимание, но голос его не слушался.

— Ханна, на сколько недель нам хватит еды? — поинтересовалась молодая девушка.

«Ханна... красивое имя», — подумал граф де Рени.

Ханна покосилась на корзины.

— Если каждый день есть луковый суп и вяленое мясо, то недели на две, три. Муки у нас вообще нет. И денег тоже нет. Батюшка ваш мне совсем денег не давал последние месяцы.

«У, скряга, — подумал Шарль де Рени, покосился недобро на бородатого мужика и мысленно погрозил ему кулаком».

— Можно продать кубки или обменять их на муку.

«Кубки! У меня тоже есть кубки! Можно продать и их, — закричал в своей голове Шарль. — А еще у меня есть дом, большой и просторный. Я заберу вас к себе, и вам не нужно будет думать о том, что есть завтра. И мужика этого заберу. Только заметьте меня!»

Громко каркнула Карга. Новое место ей не нравилось.

Граф де Рени вздрогнул от резкого звука и, завалившись набок, упал со стула.

— Отец! — Эниана отбросила метлу в сторону и бросилась к нелепо раскинувшемуся на полу графу де Рени.