Восьмая жена Синей Бороды - 2

Глава 44

Энни очнулась от прикосновения чего-то мокрого к губам. Веки открылись с трудом. Первым что она увидела, был рыжий отблеск вечерней зари на стене ее спальни. И только потом, переведя взгляд вправо, она поняла, что в комнате не одна. На стуле у изголовья кровати сидел Дезмонд, держа чашу с водой и чистую тряпицу. Вероятно, перед тем как она очнулась, он промакивал ее губы.

Энни заерзала, безуспешно пытаясь приподняться.

— Лежи. Береги силы, — хрипло велел он.

С минуту Энни молчала. Она не только не помнила, как оказалась здесь, но и никак не могла восстановить ход событий. В памяти всплывали яркие, пугающие картины, граничащие с бредом.

Вот она вертит в руках банку с уродливым сизым младенцем. Внезапно он открывает глаза и переводит взгляд прямо на ее лицо. Банка выскальзывает на пол, разбиваясь на несколько крупных осколков. Брызги едкой жидкости попадают на ее башмачки, прожигая дыры. А младенец, оказавшись на свободе, как жирная гусеница медленно ползет к ногам Энни...

Вот спускается в темное подземелье с Теей...

Вот убегает из охваченного огнем замка, прижимая к груди голубое одеяльце, в которое завернут ее малыш. Пламя лижет крышу, вырывается из окон, в ночное небо взвивается сноп оранжевых искр. Ребенок плачет. Она окидывает уголок одеяльца, чтобы успокоить сына, но из пеленок на нее таращится выпученными глазами голова Куло...

Вот она лежит обнаженная на алтаре, застеленном малиновым шелком. Ее руки и ноги закованы в цепи, а перед ней стоят мужчины в черных балахонах и бархатных полумасках...

А потом она бежит по залитому лунным светом лесу, спасаясь от зверя. Ветки хлещут по лицу, платье цепляется за кусты терновника, ноги путаются в извилистых корнях. Она спотыкается и падает навзничь. И тут ее настигает ругару: полуволк-получеловек. Он заносит над ней когтистую лапу, чтобы вырвать ее сердце...

— Я ничего не помню. В голове все смешалось, — жалобно простонала она.

— Ты упала с лестницы. Оступилась. Тебя нашла Вилма.

Энни задумалась, пытаясь вспомнить момент падения.

— Не помню.

Единственное, что отпечаталось в памяти, — адская боль, будто из ее живота вынимали внутренности. Энни прислушалась к своим ощущениям. Боли она не чувствовала, только сильную слабость.

— Мой ребенок? — она осторожно коснулась живота.

Уэйн покачал головой.

Энни обхватила живот, будто ребенок был все еще там. Горькие слезы не прекращающимся потоком полились по ее щекам.

Дезмонд поставил чашку на пол и, переместившись на кровать, прижал Энни к себе. Он поглаживал ее по волосам и шептал что-то успокаивающее. Энни не заметила, в какой момент в его руках появилась маленькая бутылочка. Он поднес горлышко к ее губам, и Энни сделала несмелый глоток. Пряная, чуть горьковатая жидкость приятным теплом окутала ее небо.

— До дна, — негромко, но требовательно произнес он.

Она повиновалась, и вскоре почувствовала себя спокойно и уютно в руках мужа.

Две недели Дезмонд не отходил от нее — кормил с ложечки, читал книги, поправлял постель, поил лекарством. Все это время Энни терзалась чувством вины: муж заботился о ней с такой любовью, а в ее сердце крепко засело необъяснимое чувство, что с Дезмондом что-то не так. Могло ли между ними произойти что-то, о чем она не помнила?

Дезмонд говорил, что почти неделю она металась в бреду, находясь между жизнью и смертью. Так что в том, что ее теперь подводила память, не было ничего необычного. Как и в том, что ее мысли таяли раньше, чем успевали окончательно оформиться.

Постепенно силы возвращались к ней. Без особых усилий она уже могла пройтись до уборной и обратно, или дойти до клетки с Каргой, чтобы покормить ее. Болезнь хозяйки ворона восприняла философски. Пока Энни лежала в кровати, заботы о птице взял на себя герцог. Поэтому какого-то беспокойства об Энни ворона не проявляла. Ей было тепло и сытно. А чьи руки дают ей мясо, было второстепенным.

Зато Хок практически поселился у постели Энни. Первое время даже отказывался от еды. Пес позволил себе притронуться к пище, только когда почуял, что опасность миновала. Дезмонд в шутку приревновал пса, высказывая недоумение, чем так Энни могла очаровать четырехлапого монстра.

И хотя физически Энни крепла, ее душевное состояние оставляло желать лучшего. Чувства ее притупились, смазались. Умом Энни понимала, что потеряв ребенка, она должна была испытывать сильное горе. Но ей было все равно. Она замирала, прислушиваясь к себе, чтобы уловить хотя бы слабенькую нотку скорби. Но слышала лишь тишину.

Это было странным. Она никогда не была такой — бесчувственной, безвольной, послушной.

Энни часто задумывалась над этим, и ей казалось, что ответ где-то рядом, на виду, просто она его не видит.

Как-то в момент таких раздумий, она подскочила, поддавшись внезапному порыву, и схватила со стола бутылочку со снадобьем. Без промедления она вылила содержимое бутылки в раковину, наблюдая, как коричневатая жижа исчезает в отверстии слива. Открыв кран, она сполоснула фарфор, смывая следы своего преступления.

Вернувшись в спальню, некоторое время она раздумывала, чем бы заполнить бутылку. На ее счастье, в чашке оставался недопитый ею травяной настой. Напиток перестоял и потемнел. Без колебаний Энни перелила его в бутылочку. Рукавом протерла пролившиеся капли. Однако было одно «но». Снадобье было светлее, чем настой. Пришлось вернуться в ванную и исправить этот недочет путем разбавления водой.

После нехитрых манипуляций, произведенных на скорую руку, от снадобья осталось одно название. Хотя по внешнему виду этого сказать было нельзя. Оставалось надеяться, что Дезмонд ничего не заподозрит или не надумает сам подлечиться.

Теперь все решало время. Только оно могло показать, права ли Энни в своих догадках. Если ее эмоции вернутся, значит, к ее состоянию Дезмонд приложил свою руку. А ведь за ним и раньше водился такой грех.

Про себя Энни отметила, как ревностно герцог следит за тем, чтобы она не пропускала прием снадобья. Он напоминал ей каждый раз и внимательно следил за тем, сколько она отпивает. Это могло быть простой заботой. Но Энни уже усмотрела в этом злой умысел.

После подмены лекарства Энни продолжала все так же морщить носить и кривиться после того, как отпивала теперь уже безвкусную жидкость.

— Я чувствую себя хорошо. У меня ничего не болит. Зачем мне это пить? — как-то не выдержала она.

— Тебе хорошо только потому, что ты принимаешь лекарство, — мягко ответил герцог. — Как только ты перестанешь, тебя начнет терзать душевная боль, появятся навязчивые мысли, вернутся кошмары. Разве ты хочешь этого?

— Не хочу, — бесцветным голосом ответила она.

— Вот и умница.

Поначалу Энни нет-нет да и одолевали сомнения: вдруг она себе все придумала, вдруг ее муж прав, и станет только хуже.

Но несколько дней без его снадобья прошли без обещанного ухудшения. Напротив, мыслить становилось легче. Теперь ее сознание не тонуло в мешанине разрозненных образов. Получилось упорядочить воспоминания, не совсем, но хотя бы определить точку отсчета.

Все началось с дневника. Она его прочитала и либо в самом деле стала искать доказательства злодеяний своего мужа, либо все ужасы ей привиделись в бреду под впечатлением от прочитанного. Она заглянула в ящик стола, где обычно хранила дневник. Любовные романы лежали там, как ни в чем не бывало. Но дневника и след простыл.

Дезмонд.

Он читал ей книги, пока она болела. И мог найти дневник. Но он не подал виду, не обмолвился и словом.

А если дневника не было?

Если он тоже ей привиделся в кошмаре?

Энни запустила пальцы в волосы, сжала их до боли и зарычала. Не хватало еще сойти с ума.

— Будем исходить из того, что дневник был, — пробормотала она. — Тогда то, что я заходила в мастерскую может быть правдой. Без ключей я бы туда не попала. Если я найду ключи на том же самом месте, значит, я на самом деле была в мастерской.

Энни даже подпрыгнула от радости. Это же так просто. Сам факт наличия ключей подтвердит, что с головой у нее все нормально. А там можно будет и в мастерскую заглянуть одним глазком, чтобы удостовериться, что там внутри все именно так, как она помнит.

Не теряя времени, она устремилась к двери, высунула голову в коридор, убедилась, что там пусто и прошмыгнула в комнату Дезмонда. На ее счастье, его там не было. Иначе ей пришлось бы выдумывать причину, по которой она так бесцеремонно туда вломилась.

Сразу же она устремила свой взгляд на стену у двери. Ключей не было. Как не было и гвоздя, на котором они раньше преспокойно висели.

— Я не сумасшедшая! Я не сумасшедшая! — в отчаянии прошептала она, вперив глаза туда, где должен был быть ключ.

Но даже дырочки от гвоздя там не наблюдалось.

Любой другой на месте Энни уже развернулся бы и ушел, но она с упрямством барана продолжала пялиться в стену. Будто это могло вернуть ключи на место.

Не имея больше веры глазам своим, Энни стала лихорадочно ощупывать стену подушечками пальцев.

Мысленно Энни уже признала себя полоумной, когда вдруг заметила на среднем пальце черепично-красное пятнышко. В одном месте краска мазалась. Очевидно, небольшой кусочек стены недавно подкрашивали. Краска не успела высохнуть.

Энни раздвинула шторы, впустив в комнату дневной свет. Теперь она отчетливо видела, пятнышко на полтона отличающееся от остальной стены. И находилось оно как раз на том месте, где раньше был вбит гвоздь.

Пораженная неприятной догадкой, Энни выскочила за дверь. Но потом поспешно вернулась и задернула шторы.

Сердце ее колотилось. Он спрятал ключи, потому что он знает, что она знает. Он был уверен, что она придет сюда, иначе бы так не старался скрыть малейшие намеки на то, что раньше здесь были ключи.

Энни не помнила, чтобы она возвращала ключи на место. Значит, она вполне могла последовать за Теей. Вот только уверенности в том, что она действительно посетила подземелье, у нее не было. Слишком страшные картины рисовались у нее перед глазами.

Дезмонд говорил, что она упала с лестницы, когда спускалась. Получается, что до места, которое хотела показать ей Тея, они так и не добрались. Но в любом случае, тот, кто ее обнаружил, нашел и ключи, либо оброненные на лестнице, либо зажатые в ее кулаке. Но опять же Дезмонд ничего не спросил про ключи. Значит, хочет, чтобы она верила, что все ее выдумки.

А если все же подземелье существует? Если там сейчас томятся несчастные девушки?

Можно выбраться из замка и позвать кого-нибудь на помощь. Пусть проверят, есть ли тайный ход. Святой отец должен знать, как все сделать по закону, так, чтобы герцог не мог выгнать людей, пришедших с проверкой. Лес Энни знает как свои пять пальцев, не заплутает. Зверя не боится. В крайнем случае, можно взять с собой Хока. С ним никакой зверь ее не тронет.

Хок с радостью откликнулся на ее зов, завилял хвостом, будто понял, что хозяйка предлагает ему интересное приключение.

Однако входная дверь оказалась заперта, причем не только на щеколду, но и на какой-то хитроумный замок, который Энни, как ни пыжилась, открыть не смогла. От злости она принялась тарабанить дверь. На шум прибежала Вилма.

— Немедленно открой дверь, — без обычно присущей ей вежливости потребовала Энни.

Но Вилма теперь была не только немой, она оглохла на оба уха. На ее лице явно читалось плохо скрываемое злорадство.

Она прекрасно знала, что дверь заперта неспроста и упивалась беспомощностью жены своего хозяина.

Энни знала, что в кухне есть черный ход и направилась прямиком туда.

Вилма, видимо, была женщиной неглупой и разгадала намерения Энни. Бросилась к дверям в кухню и встала в проеме, широко расставив руки и ноги.

Энни попыталась сдвинуть ее, но та стояла намертво. Лицо кухарки покраснело от натуги, сама она кряхтела, но позиций не сдавала.

Драться с кухаркой было глупо. Да Энни и не представляла, как можно ударить пожилую женщину, даже очень неприятную. Поэтому ей ничего не оставалось, как уйти под торжествующим взглядом Вилмы.

Выходка Вилмы хоть и разозлила Энни, но не особо расстроила. Не пустили в дверь, она выберется в окно. Однако ее энтузиазм поугас, когда она обнаружила, что окно в ее комнате заперто на ключ. Все еще не теряя надежды, Энни прошлась по всему этажу, заглядывая во все комнаты. И нигде не оказалось окна, которое она смогла бы открыть. Сначала Энни удивилась таким предосторожностям. Неужели Дезмонд боится, что в его жилище проникнут разбойники? А потом она поняла. Замки нужны были не для того, чтобы помешать залезть чужим, а чтобы помешать вылезти своим. Она не первая жена, которой пришли в голову мысли о бегстве.

Вот теперь впору было биться в истерике. Она пленница. И она не сможет ни спастись сама, ни спасти тех, кто, возможно, сидит в подземелье.

Какое-то время она сидела на кровати, грызла ногти, отчаянно искала выход из положения и не находила. Ей пришла в голову мысль, что на третьем этаже нет нужды держать окна под замками. Если со второго этажа спуститься было бы весьма сложно, то с третьего невозможно. Хотя нет. Способ есть. Быстрый. Головой вниз.

В планы Энни спускаться таким способом не входило. Ей нужно было остаться целой и невредимой, чтобы рассказать властям о своих подозрениях. Но мало ли, что она там сможет увидеть. Вдруг она заметит что-то, что поможет спуститься, удобный уступ, например.

Поднявшись на третий этаж в бельевую, Энни чуть не взвыла. Окна здесь были глухие. Лишь одно круглое чердачное окошко почти под потолком было не застеклено. Скорее всего, оно предназначалось для доступа свежего воздуха. Но для того чтобы добраться до него, Энни потребовалась бы либо пожарная лестница, либо крылья. Да и пролезла бы в окно только человеческая голова.

Энни стояла под окошком, задрав лицо вверх, щурясь от пронзительной синевы заглядывающего в окно весеннего неба, и жалела, что она не птица. Иначе она упорхнула бы из своей ненавистной клетки на волю.

— Карга, — прошептала Энни. — Точно, Карга!