Восьмая жена Синей Бороды - 2

Глава 34

О словах Ханны Энни вспомнила только тогда, когда кровь в этом месяце не пришла. Она посчитала, что это от недомогания. В последнее время она чувствовала слабость. Все время ей хотелось спать. От запахов ее мутило.

Она уже собиралась пожаловаться мужу, чтобы он пригласил доктора Норриса. Но все решил случай. Ей стало плохо во время соития. Она прикрыла рот ладошкой, сдерживая рвотные позывы.

Уэйн замер.

— Когда у тебя была кровь? — грозно нависая над ней, спросил он.

— Я не помню, — прошептала Энни.

Выражение лица Дезмонда неуловимо изменилось.

Он опустился к ее плоскому животу, дотронулся до него лбом, поцеловал и потерся щекой.

— У меня будет сын, — рассмеялся счастливо.

Его радость была такой искренней, что передалась Энни. Она улыбнулась и погладила его по волосам.

Постепенно Энни привыкала к мысли, что в ней зародилась новая жизнь. Скоро появится маленький человечек, о котором она будет заботиться и которому отдаст всю нерастраченную любовь. Тогда ее жизнь наполнится смыслом. Унылое существование в замке герцога, где и перекинуться парой слов в его отсутствие было не с кем, выпивало капля за каплей ее энергию. Ей казалось, что она уже любит малыша. Она пела ему песенки и рассказывала сказки, которые в детстве слышала от Ханны.

Доктор Норрис приехал на следующий день после того, как Уэйн узнал о беременности Энни. Он подтвердил правильность предположения герцога и дал рекомендации — больше есть молодых овощей, зелени, не напрягаться и обязательно гулять на свежем воздухе.

Сам Уэйн стал более бережным в отношении Энни. Единственное, что он позволял теперь ночью, прижать жену к себе.

— Нужно беречься, — так он пояснил это ей.

Энни не возражала. В глубине души она радовалась, что он оставил ее в покое.

Герцог дал поручение горничным приносить утром завтрак в спальню. Энни не нужно было утруждать себя посещением кухни. На прикроватном столике сразу после ее пробуждения появлялись яичница, щедро посыпанная зеленью из оранжереи, каша на сливках или яблоки, пережившие зиму в вощеной бумаге.

Энни собиралась сообщить о новости отцу, но Дезмонд попросил не торопиться.

Она никак не могла взять в толк, отчего герцог настолько категоричен в этом вопросе. Заподозрить его в суеверии было сложно.

Впрочем в его поведении появились странности. Иногда он просил Энни раздеться и посидеть перед ним обнаженной. Он просто сидел и смотрел на нее, не произнося ни слова, не делая попыток прикоснуться к ней.

В какой-то момент терпение Энни лопнуло, и она потребовала от Уэйна объяснений.

— Ты так прекрасна. Я хочу нарисовать тебя. Прямо сейчас, — задумчиво сказал он.

Закутав ее в покрывало, он поманил ее из спальни. Она следовала за ним по тускло освещенному коридору, семеня босыми ногами, пока они не очутились перед крайней дверью.

— Но разве твоя мастерская не на лестнице? — удивилась Энни.

— Там я храню картины и дорогие мне вещи, а рисую чаще всего здесь. Тут освещение лучше.

В последних словах Энни усомнилась. В комнате было темно, хоть глаз выколи, только неясно вырисовывались очертания предметов.

Она собиралась возразить, но Уэйн распахнул тяжелые шторы, и комнату залил свет. Оказалось, что окно занимает практически всю стену. На смежной стене было точно такое же окно. Уэйн позаботился о занавесях и на нем.

Сама комната была абсолютно пустой, если не считать пары мольбертов и стола, заваленного баночками с засохшими брызгами краски на них. В глиняном горшке, также изрядно заляпанном, торчали кисточки.

В центре комнаты возвышался небольшой подиум. К нему и подвел Эниану Уэйн. Она поднялась на него, все так же прижимая к себе покрывало, но Дезмонд попросил, чтобы она отдала покрывало ему. Взамен он протянул ей ярко-синий шелковый лоскут, выуженный им из кучи хлама в углу. Энни замоталась в ткань, но герцог покачал головой и сам обвил ее тело тканью, так чтобы одна грудь и живот оказались открытыми.

Энни не могла точно сказать, сколько она простояла. Ей казалось, что она стояла невероятно долго. Поясницу ломило, руки и ноги успели затечь, а по коже бежали мурашки. Было довольно прохладно, а в комнате не было камина.

Она уже было хотела просить его, чтобы он отпустил ее. Но в этот миг герцог оторвался от мольберта и сказал, что на сегодня закончено.

Энни на непослушных ногах проковыляла к нему и с любопытством уставилась на холст. Ей было интересно, получилась ли похожей. Но ее ждало разочарование. Она увидела лишь розоватое пятно, в котором смутно угадывалась ее недавняя поза.

Глядя на ее поджатые губы, Уэйн пояснил:

— Сегодня я сделал основную работу. Дальше будет проще. Ты мне будешь нужна минут на пятнадцать в день. Это не слишком для тебя обременительно?

Энни покачала головой.

Время шло. Снег еще не растаял, но уже превратился в сероватую кашицу. На черных прогалинах пробивалась молодая травка. Энни честно выполняла указания доктора и гуляла на поляне перед замком каждый день. Ближе к обеду, когда становилось теплее, она выбиралась из замка, кутаясь в накидку, проходила чавкая влажным снегом до конца поляны и возвращалась обратно. Часто ей составлял компанию Хок. С ним у нее сложились дружеские отношения, если такое определение можно было применить к отношениям с псом. Энни приберегала для него лучшие лакомства со стола, а он, чтобы не расстраивать Энни, милостиво позволял Карге прогуливаться по нему и долбить клювом его огромную косматую голову.

Как ни странно, жизнь в маленьком домике Ханны ей нравилась куда больше, чем в замке. Да, ей приходилось много работать, но она чувствовала себя свободной. А здесь она была принцессой в заточении у дракона. Только прекрасный принц не придет ее спасать. Такое сравнение пришло ей в голову, когда Уэйн запретил ей поездку к отцу. Он сказал, что тряска в карете может губительным образом сказаться на малыше. Энни восприняла его слова как отговорку. Раньше такой отговоркой были занесенные снегом ужасные дороги Ольстена.

Иногда она ловила себя на малодушной мысли, что она обменяла жизнь отца на свою собственную. Теперь отец жив и здоров, если не считать помутнение рассудка. А она... Она... тоже жива. По крайней мере, так кажется со стороны.

Чтобы хоть как-то занять себя, Энни решила заняться шитьем вещей для малыша. Шитьем, конечно, это было сложно назвать. Все застопорилось на стадии кромсания нарядов предыдущих жен, хотя Уэйн по первой просьбе предоставил ей набор для шитья с разноцветными нитками и иглами разных размеров.

К иголкам Энни так и не прикоснулась. Зато она успела разобрать почти все сундуки. В одном из последних наряды были вполне современные, насколько могла судить Энни после посещения модисток в Туре. У обладательницы платьев явно был хороший вкус. Эти платья Энни резать не стала. Она доставала одно за другим и любовалась ими. Некоторые она оставила бы себе. Девушка, носившая их, была чуть выше Энни, но такая же хрупкая. Энни вспомнила последнюю жену герцога. Наверняка платья принадлежали ей.

На одном из платьев глубоко цвета ночного неба возле горловины алела крупная тканевая брошь в виде розы. В ореоле таких же роз покоилась герцогиня Уэйн в гробу. Здесь эта брошь была не к месту. Она совершенно не подходила к платью, да еще и приколота была по центру выреза.

Странно, что герцогиня поместила ее именно туда. Энни захотелось убрать эту лишнюю деталь, чтобы она не портила платье. Но как только она прикоснулась к ней, то сразу со вскриком одернула руку. Она уколола палец о булавку, и теперь на нем выступила капелька крови. Энни слизнула каплю и притянула платье к себе, стараясь не вымазать его кровью. Толстая булавка нагло торчала острым кончиком из-под бархатного лепестка. Энни осторожно приподняла лепестки, чтобы понять, как отцепить брошь и не уколоться вновь. Между брошью и тканью платья желтело что-то похожее на плотную бумагу.

Энни удивленно хмыкнула и, когда отцепила брошь от платья, в ее руках оказался небольшой бумажный сверток. Развернув его, Энни прочла написанное изящным почерком:

— Беги отсюда прямо сейчас. Если сомневаешься, найди в библиотеке книгу с розой.

Энни не поняла, что значит это послание, но ее сердцем овладела необъяснимая тревога. Она смяла бумажку и бросила ее в сундук.