Восьмая жена Синей Бороды - 2

Глава 29

Зима прошла словно морок. Энни изо всех сил старалась быть хорошей женой, но совершенно не знала, куда себя применить. Все процессы в замке шли своим чередом без ее участия. С немыми слугами вести диалог у нее не получалось. То что слуги не просто немногословны, а именно немы, Энни поняла, когда увидела в окно, как горничная что-то объясняет Уэйну буквально на пальцах.

Когда она попросила мужа обучить ее языку жестов, тот отмахнулся и сказал, что ей не стоит забивать голову всякой ерундой. Она привела довод, что ей нужно будет суметь понять слуг, если что-то случится во время отсутствия герцога дома. Уэйн рассмеялся, сказав, что не стоит переживать — в конюшне всегда находится Куло, который поймет их.

Энни показалось, что герцог переоценивает конюха. Рыжий горбун и обычную речь понимал не особо. Или прикидывался.

Куло пугал ее одним своим видом. В окно она часто наблюдала за ним. Он выходил из конюшни, переваливаясь как утка на коротких кривых ногах. Часто в его руках были ведра, которые казались для его роста неподъемно большими. Бывало, она видела его с тележкой, наполненной навозом. Ей хотелось отвести от него взгляд, но его уродство завораживало ее. Его тело было непропорциональным. Слишком большая голова, длинные руки, свисающие ниже колен. Спину уродовал большой горб. Одно плечо было выше другого.

Его безобразный облик должен был вызывать у Энни сострадание, но она чувствовала лишь отвращение.

К ночным и не только ночным визитам мужа она привыкла. Лучше отдаться, сохраняя рассудок, чем быть снова одурманенной питьем. Было бы проще, если бы она могла заставить сердце полюбить его. Но она была не столь глупа, чтобы не понимать — герцог мог помочь ее отцу безо всяких условий, но не стал. В том, что отец потерял не только имение, но и рассудок, есть косвенная вина Уэйна. Простить его она не могла.

Нельзя сказать, что ласки мужа были ей отвратительны. Она отвечала на них, познавала свое и его тело. Но если бы вдруг Уэйн забыл дорогу в ее покои на месяц, она бы даже обрадовалась. Она провела четкую границу между физической и духовной близостью. Даже в тот момент, когда ее тело трепетало от наслаждения, Уэйн оставался для нее чужим человеком. Которому она не доверяла.

В поведении герцога она отмечала и странности. Каждый раз после соития, он подкладывал под ее бедра подушку. На вопрос зачем это, он ответил, что ни одна капля свидетельства его любви не должна излиться из ее лона. Вскоре после их первой ночи он попросил ее рассказывать ему, когда будет приходить кровь. Энни и так считала эти дни, чем-то постыдным, и зачем Уэйну знать о них никак не могла в толк. Потом она решила, что ему это нужно, чтобы не являться к ней в эти дни.

Тайна одного из амбаров вскоре стала известна Энни. Причем Уэйн сам поделился с ней. Конечно, если бы она не забежала туда сама, испугавшись Куло, герцог бы не стал откровенничать.

В тот день она гуляла за замком, предусмотрительно держась подальше от конюшни. Но Куло совершенно неожиданно показался из леса. Энни поняла, что он заметил ее по дурацкой улыбке, расплывшейся по его некрасивому лицу. Она побежала со всех ног. Оглянувшись, увидела, что Куло бежит за ней, причем довольно резво.

Приоткрытая дверь амбара показалась ей спасением. Она юркнула в нее, даже не подумав о том, что там может скрываться что-то страшное. В тот момент самым опасным существом ей казался рыжий горбун.

Закрыв дверь на засов, Энни выдохнула и только потом поняла, что не одна. Внутри было светло.

Пахло чем-то паленым. Она медленно обернулась и столкнулась взглядом с Уэйном. В простой рубашке, изрядно забрызганной чем-то бурым, и в затертых штанах он стоял перед столом, заставленным разнокалиберными стеклянными сосудами и мензурками. Дно пузатой реторты, лизали оранжевые языки пламени. Из ее узкого горлышка выходил зеленоватый газ и накапливался в колбе, установленной в чаше с водой. Рядом возвышалась какая-то странная конструкция. Металлический цилиндр, от которого отходила тонкая трубка и соединялась с цилиндром поменьше, возвышающимся на треноге. В его дне было проделано отверстие, из которого медленно капала прозрачная жидкость в небольшой сосуд.

Помещение освещалось как минимум двадцатью масляными фонарями. На настенных полках стояли подписанные деревянные коробочки.

— Что вы здесь делаете? — спросила Энни, будто застала его за совершением всех смертных грехов сразу.

— То же самое могу спросить и у тебя. Я же просил держаться отсюда подальше.

— Там ваш конюх. Он пугает меня. Он гнался за мной.

— Просто хотел поговорить. Ты судишь о нем по внешности. У Куло доброе сердце. Подружись с ним и убедишься в этом сама.

Энни замотала головой так быстро, будто герцог предложил ей сунуть руку в чан с кипятком.

— Я вам ответила на вопрос. Теперь ваша очередь.

— Изготавливаю эликсир бессмертия, — рассмеялся он.

— Шутите?

— Нет. Я абсолютно серьезен. Можешь подойти поближе.

Он указал на серебряную шкатулку, отделанную изнутри бархатом. Такая была достойна того, чтобы хранить в ней драгоценности. Но вместо драгоценностей Энни увидела внутри фиолетовые драже.

— Что это? — спросила Энни, с любопытством разглядывая ее содержимое.

— Пилюли вечной жизни. Изготовлены на заказ для очень влиятельной особы.

— А это, — Энни ткнула пальцем на такую же шкатулку с белыми драже.

— А эти пилюли имеют обратный эффект, — герцог поспешно захлопнул крышку.

— Для тех, кому надоела вечная жизнь?

— Скорее, они предназначаются тем, кто неосмотрительно портит вечную жизнь другим.

— Вы травите людей? — Энни прикрыла рот ладошкой.

— Нет, Энни, за все годы я не отравил ни одного человека. Зачем, когда есть множество иных способов отправить на тот свет.

— Действительно, зачем, — пожала плечами Энни.

— Но все равно доля ответственности за смерти этих несчастных, — Энни мотнула головой в сторону шкатулки с белыми пилюлями лежит на вас.

— Нет, дорогая, ответственность всегда на том, кто применяет эти пилюли подобным образом. Их можно употреблять по четверти пастилки в день, и тогда в течение месяца выработается устойчивость организма к ядам, а можно подсыпать три постилки в питье своему противнику. И тогда он быстро и практически безболезненно покинет этот мир.

Энни пришлось признать, что доля истины в его словах присутствует. Но вслух она этого не сказала.

Ее внимание привлек прибор из цилиндров.

— А это что такое? — спросила она.

— Перегонный куб. С его помощью я получаю эфирные масла.

— А зачем вам такая огромная печь? — Энни сдвинула заслонку и заглянула в ее закопченное нутро.

— Избавляться от тех, кто задает слишком много вопросов.

— А, понятно, — протянула Энни и тут же добавила: — А много было тех, кто вопросы задавал?

После открытия тайны амбара с трубой на краю сознания Энни промелькнула мысль, что хорошо бы стащить несколько белых пастилок. Жизнь молодой вдовы и богатой наследницы казалась гораздо привлекательнее того унылого существования, которое она влачила в стенах неуютного замка, где ее единственными понимающими собеседниками были Хок и Карга.

Но эту мысль Энни отмела. Во-первых, она не убийца. А во-вторых, герцог наверняка уже столько этих пастилок съел, что ему никакой яд не страшен.

За зиму Энни побывала в гостях у отца всего раз. Уэйн говорил, что зима выдалась очень снежная и колеса кареты увязнут в снегу.

Энни просилась поехать верхом, но у герцога всегда находились отговорки — то холодно, то ветрено, то времени у него нет, а ее одну отпустить он не может.

Отец очень обрадовался встрече. Кашель почти прошел. Остались редкие покашливания. Силы постепенно возвращались к старику. Он уже мог передвигаться по дому с тростью. За время болезни его характер испортился. Он часто капризничал и ворчал, требовал внимания Ханны. Иногда его мысли путались, и он нес какую-то околесицу. Ханне оставалось только поддакивать ему. Доктор Норрис давно не жил в имении, но наведывался к графу каждый день, проверяя его самочувствие.

Первым Энни встретил Жан. Он выскочил на крыльцо, распахивая объятья:

— Рад тебя видеть, — улыбаясь, выкрикнул он и, покосившись на рядом стоящего Уэйна, шепнул ей на ухо: — Живой и невредимой.

Ханна по поводу приезда нежданных, но желанных гостей, заметалась по особняку, позабыв о графе де Рени.

Он не сразу понял, почему Ханна убежала на кухню, оставив его одного в гостиной, и стал звать ее, чтобы она поправила подушку под его спиной.

Увидев, что в гостиную входят Энни и герцог Уэйн, граф де Рени приоткрыл рот от удивления и попытался подняться с кресла, но Энни опередила его, усаживая назад:

— Не вставай, береги силы.

— Доченька, я думал ты в Париже, а ты приехала, — бормотал Шарль, обнимая ее и утирая тыльной стороной руки выступившие на глазах слезы.

— Я не была в Париже.

— Почему же ты тогда не приезжала ко мне? — граф поджал губы как обиженный ребенок.

— Не получалось. Дорогу замело снегом.

— Понятно-понятно, — бормотал граф.

— Я помогу Ханне на кухне.

Герцог едва заметно кивнул.

Жан ждал ее прихода, сидя за кухонным столом и постукивая по столешнице от нетерпения пальцами.

Ханна яростно помешивала какое-то блюдо в кастрюле так, будто это помогало ему приготовиться быстрее.

Как только на кухне появилась Энни, Ханна отбросила поварешку в сторону и принялась обнимать воспитанницу.

— Как ты там, рассказывай. Как муж? Не обижает? Как семейная жизнь? — спрашивала она, перемежая вопросы поцелуями.

— Вроде бы все хорошо. Жаловаться пока не на что, — пожала плечами Энни.

— Только ты грустная какая-то, дочка.

— Думаю даже в монастыре, куда меня хотела отправить тетушка, было бы веселее. Мне кажется, я нашла ответ на вопрос, отчего умирали его жены. От тоски.

— У тебя, правда, все хорошо? — Жан встал со стула и подошел к Энни, а она вместо ответа бросилась к нему на грудь и расплакалась.

Сейчас она осознала, как ей не хочется возвращаться. Ее дом тут. А там все чужое и неприветливое.

Жан позволил ей выплакаться, не задавая вопросов. И только когда ее плечи перестали судорожно трястись, он отстранил ее от себя и усадил на стул. Ханна тут же поднесла ей теплую воду:

— Попей, успокойся. Мужу ни к чему видеть твои слезы. Жена всегда должна выглядеть счастливой.

Жан взглянул на мать с осуждением.

— А чего я не так сказала? Ты женись для начала, потом поймешь, что мать права.

О своем вареве Ханна вспомнила только тогда, когда по кухне поплыл запах горелого.

— Да что ж такое! — всплеснула руками Ханна. — Ну, может, если со дна не черпать, никто и не заметит? Легкий запах дымка, подумаешь.

Энни зажала рот ладонью, с трудом сдерживая тошноту.

Это не укрылось от Ханны. Оставив попытки спасти неудавшееся блюдо, она подошла к Энни и пытливо заглянула ей в лицо:

— А скажи-ка мне, уж не носишь ли ты кого под сердцем?