Восьмая жена Синей Бороды - 2

Глава 42

Из пантомимы Теи Энни смогла понять, что ключей от мастерской герцог никому из

не доверял. Значит, он либо всегда носил их при себе, либо хранил в надежном месте. В огромном замке спрятать ключи труда не составляет. Сколько здесь могло быть тайников, Энни страшно было представить.

Энни крепко призадумалась, где держала бы ключи она на месте супруга. Человек, являющийся полновластным хозяином замка, запугавший слуг до смерти, мог бы спокойно держать их на самом видном месте, не опасаясь, что кто-нибудь осмелится их взять. Какое-то чутье подсказывало ей, что начать поиски лучше с покоев герцога. Благо, он их не запирал.

Надолго откладывать задуманное она не собиралась. Ее сердце горело от нетерпения и жажды решительных действий. Потому спозаранку, едва убедившись, что герцог уехал, Энни как мышь юркнула в его спальню. Хок, растянувшийся у дверей, даже ухом не повел.

Энни была здесь лишь один раз, в ту ночь, когда он воспользовался ее одурманенным состоянием. Едва она переступила порог, как чуть не задохнулась от неприятных воспоминаний, нахлынувших на нее волной. От одного вида кровати под темно-красным балдахином, неприятно скрутило низ живота.

Постояв с минуту и немного придя в себя, Энни приступила к поискам и начала как раз с кровати. Она перещупала все подушки, приподнимала тяжеленную перину, простукивала колонны балдахина и каркас кровати в надежде обнаружить тайник. Но все было тщетно. Под кроватью она не нашла ничего, кроме пыли.

Вздохнув, Энни привела разворошенную постель в первоначальный или очень близкий к нему вид и устремилась к сундукам. Но кроме одежды, переложенной засушенными ореховыми листьями, там ничего не оказалось.

Особое внимание Энни уделила камину. Ее тайник был именно там. Может, это обычная практика — устраивать тайники в таких местах? В комнате герцога отделка камина была каменной. Энни прощупала все швы, все стыки, но ничего подозрительного не заметила. Не желая мириться с поражением, она пошерудила золу кочергой и простучала ею жерло изнутри. Единственное, чего она добилась, измазала сажей ладони.

В последнюю очередь она подошла к письменному столу. Ее отец всегда работал в кабинете. Спальня предназначалась исключительно для сна. Но супруг, видимо, считал иначе. Энни уже потянулась к первому ящичку, но вовремя спохватилась и отерла руки о платье. Если она наследит, герцог мигом вычислит виновницу.

В ящичках лежали какие-то пожелтевшие бумаги — договоры, векселя, письма. Наверное, знающий человек смог бы обнаружить здесь доказательства каких-нибудь махинаций. Но ей сейчас меньше всего хотелось вникать в дела мужа, да и необходимыми для того знаниями она не обладала.

Однако все же одно письмо смогло заинтересовать ее. Наверное, потому что оно было смято и разорвано на мелкие клочки, а затем собрано подобно мозаике и склеено. Энни разгладила желтый лист. Некоторые буквы попадали на места разрыва, поэтому приходилось поломать голову, что за слово здесь было написано.

«Дезмонд, я больше не приду на наше место. И ты не ищи встреч со мной. Все, что было между нами — наваждение, сон, сладкий и безрассудный. Но сны рано или поздно тают. Я проснулась и оказалась в серой реальности. И хотя мы с тобой не занимались ничем предосудительным, я чувствую, что каждой нашей встрече я предаю мужа, свои чувства к нему. Мне тяжело смотреть ему в глаза, улыбаться, и в тоже время сгорать от нетерпения увидеться с тобой.

Каждый раз я убеждала себя, что эта встреча будет последней. И приходила снова…

Рано или поздно я бы все равно поставила точку. Но сегодня я узнала, что жду ребенка, и это придало мне решимости.

Спасибо тебе за все. Я уверена, что тебе хватит сил отпустить меня».

Подписи не было. Только дата.

«Год моего рождения, — отметила про себя Энни. — Если хранит столько лет, значит, это письмо очень задело его. Неужели он испытывал столь сильные чувства к той женщине? А если он до сих пор его боль не утихла? И он так до сих пор и не смог никого полюбить?»

Ей стало жалко Уэйна. Но потом перед глазами возникла истерзанная спина Теи, и жалость отступила. Тут же она пожурила себя за проявление чувств. Сейчас не время расслабляться. Нужно сосредоточиться на поисках ключей. Энни спрятала письмо среди бумаг и вернула всю стопку в ящик стола. Сам стол был тщательно обследован и простукан. Безрезультатно.

Вскоре в комнате герцога не осталось ни одного угла, куда бы Энни не сунула свой нос. Она пересмотрела все книги на полках, подвигала каждую картину, пошарила в каждой вазе. Несмотря на ее упорство, удача не спешила ей улыбаться.

Энни окинула комнату помутневшим от слез взглядом. Нужно было признать, ее затея провалилась. И уже когда она была готова разрыдаться в голос, она рассмеялась. Смех звучал не весело, скорее, истерично. Ключи, которые она так старательно искала, преспокойно висели на гвоздике у двери. Как она не заметила их раньше? Будто их здесь и не было, а появились они только сейчас, для того чтобы поиздеваться над ней.

Энни сняла тяжелую связку и зажала ее в кулаке. Дверь жалобно и неуверенно скрипнула. Скрипнула. Энни, все еще находясь под впечатлением от записей Розалинды, перед тем как переступить через распластавшуюся на полу огромную черную тушу, мысленно попрощалась со своими конечностями. Но Хок, все это время как ни в чем не бывало дремавший под дверью, лениво поднял голову и, сонно проморгавшись, снова уложил ее на лапы. И чем Розалинде не угодил этот милейший пес?

Осмотревшись и удостоверившись, что ее никто не видел, Энни поспешила на лестницу. Поднявшись до нужной лестничной площадки, Энни остановилась перед дверью. На кольце, которое она сжимала в руке, тихонько позвенивали пять ключей. Который из них подходил к замку, с первого взгляда сказать было трудно. Пришлось примерять каждый к скважине. Наконец у нее получилось отпереть дверь. С бешено колотящимся сердцем Энни переступила порог мастерской.

Это действительно была мастерская. Казалось, она окутана белым цветом. Белыми были и стены, и простыни, завешивающие стеллажи. Белый служил прекрасным фоном для картин, занимающих всю поверхность стен до самого потолка. Вся необходимая атрибутика художника здесь тоже присутствовала — и стол, заставленный баночками и кистями, и мольберты с несколькими незавершенными работами. Воздух пропитался запахом красок, а пол был покрыт засохшими яркими пятнами.

Энни словно очутилась на выставке. Художником герцог Уэйн был потрясающим. Она двинулась вдоль стены, внимательно рассматривая полотна.

На первой картине она узнала себя. Окутанная узким шелковым отрезом, не скрывающим ни налившихся грудей, ни округлого живота, она смотрела куда-то вдаль нежно и в то же время печально. На следующей картине тоже была она. Полностью обнаженная. Только роскошный водопад золотистых волос скрывал от любопытных глаз некоторые части ее тела. Дезмонд так и не показал ей готовые картины. Она видела лишь наброски и представить не могла, что получится так красиво.

Далее были картины с темноволосой красавицей. «Розалинда», — выдохнула Энни. Седьмая жена была практически такой же, какой она ее запомнила в день похорон. Ее необыкновенную красоту не портила ни напряженная поза, ни взгляд, полный обреченности. С каждой новой картиной живот Розалинды уменьшался и вместе с тем менялся взгляд. В нем не было обреченности — только решимость. На последнем полотне она была необычайно очаровательна — она буквально сияла от счастья. По незнакомой обстановке комнаты, в которой она позировала, Энни предположила, что картина была написана до приезда в замок. Скорее всего, это были первые месяцы брака или даже время до замужества.

Длинной вереницей тянулись изображения беременных полуобнаженных девушек на разных сроках беременности. Все они были красивы, но разительно не похожи друг на друга. Трудно предположить, что объединяло их, почему именно их выбирал герцог Уэйн в жены.

— Они все были беременны. Что стало с их детьми? — с ужасом прошептала Энни.

Жуткие описания из дневника Розалинды обретали реальные черты.

Одной картине Энни уделила гораздо больше внимания, чем остальным. На ней запечатлена высокая пышнотелая женщина с кудрявыми ярко-рыжими волосами, уложенными вверх в греческом стиле. Голубые глаза чуть на выкате с чувством превосходства смотрели на Энни. Уголки пухлых чувственных губ слегка приподняты. Алое бархатное платье мягкими складками струилось на землю. Глубокое декольте открывало высокую пышную грудь. Что-то в чертах этой горделивой богини казалось Энни неуловимо знакомым.

Она не могла отделаться от этого чувства и тогда, когда рассматривала вторую картину, на которой та же рыжеловолосая девушка позировала облаченной лишь в полотнище прозрачной ткани, придерживая рукой большой живот.

Энни ломала голову, пытаясь вспомнить, где она могла ее видеть ровно до тех пор, пока не взглянула наверх. Там, под самым потолком, висело небольшое прямоугольное полотно в простой, грубой раме. При взгляде на изображение хотелось немедленно отвернуться от отвращения и в то же время не отводить от него взгляд. На нем был младенец до ужаса уродливый. По сравнению с головой, покрытой рыжей порослью, тело казалось слишком маленьким и тощим. Рот его был раззявлен. Глаза чуть не вываливались из орбит.

Можно было подумать, что он не жилец, если бы рядом не было картины с уродливым ребенком лет двух-трех. Он был похож на маленькую обезьянку с огненно-рыжей шевелюрой, торчащей вверх. Пухлая ручка сжимала золотую погремушку, а истекающий слюной рот тянулся к бубенцу.

Энни перевела взгляд на рыжеволосую девушку. Потом снова взглянула на уродца. Его лицо, только изменившееся со временем, она не раз видела в замке.

— Куло? — выдохнула она. — Он его сын?

Вернувшись к месту, с которого начинала осмотр, Энни пересчитала девушек. Если предположить, что картины были развешаны по мере их написания, то получалось, что рыжая женщина была первой женой Дезмонда.

Но вся логика рушилась тем, что картины с матерью Куло не были последними. За ними висели картины с Энни. Единственное объяснение, которое пришло в голову Энни: раньше здесь висело что-то другое, а потом герцог решил это что-то убрать. Но в этих картинах Энни заметила одну странность: фоном выступала природа. Цветущий луг, поле спелой пшеницы, река в лесу. Никогда Энни не позировала Дезмонду вне дома. На одной из картин она стояла, прижавшись к Уэйну под струями проливного дождя. Мокрое платье облепило ее фигуру так, что ткань выделила даже выступающие соски.

Сам Дезмонд казался совсем еще мальчишкой. Он держал ее за плечи и смотрел с такой любовью, какой Энни никогда не замечала в его взгляде. А она счастливо смеялась и смотрела на него с обожанием.

Присмотревшись, Энни поняла, что девушка на картине гораздо красивее ее самой. Черты лица тоньше, нежнее. Нос идеально ровный и нет этого любопытно вздернутого кончика.

— Мама? — прошептала Энни. Ее замутило и пришлось схватиться за стену, чтобы не упасть. Поборов дурноту, она вспомнила о найденном сегодня письме. Снова накатила волна дурноты — письмо, адресованное герцогу, писала ее мать.

— Как же так, мама? А как же папа? Вы же любили друг друга! Любили ведь?

Она сползла по стене и села на пол, обхватив колени. Ее трясло. Она никак не могла поверить, что ее мать, вышедшая замуж за графа де Рени вопреки воле своих родителей, укатившая с ним из столицы в глубинку, тайком бегала на свидания с герцогом Уэйном.

Только осознание того, что сейчас не время поддаваться эмоциям, заставило ее подняться. Ее повело в сторону, пришлось схватиться за стену, чтобы не упасть.

Оставалось осмотреть стеллажи, расположенные продолговатым островом по центру мастерской. Мелькнула мысль, что ничего страшного здесь она уже не увидит. Решительно Энни сорвала белые покрывала.

Стеллажи в высоту были примерно с рост Энни и представляли собой конструкцию, состоящую из полок и рабочих поверхностей. На столешницах стояли коробки с инструментами, гипсовые бюсты и слепки женской кисти руки, стопы, груди, восковые фигурки животных и птиц, восковой макет герцогского замка, резные шкатулки. Взяв со стола шкатулку и повертев ее со всех сторон, Энни поняла, кто был мастером, изготовившим найденную ею в детстве шкатулку. Ее мать хранила в тайнике его подарок.

Пробежавшись взглядом по полкам, Энни открыла рот в безмолвном крике. Среди поделок герцога она увидела сосуд, где в желтоватой жидкости скрючился уродливый младенец. Рядом со страшной находкой стояло еще несколько подобных сосудов. На каждом белой краской была написана дата и имя. Похожие она видела на ярмарке в анатомическом театре, только без всяких пометок. Вряд ли Уэйн приобрел эти страшные экспонаты. Скорее всего, он сам был их создателем. Энни вспомнила, что доктор Норрис знаком с хозяином анатомического театра. А это значит, что тот мог помочь законсервировать младенцев.

Но самой страшной мыслью, набатом бившейся в висках Энни, была о том, кого же носит она сама под сердцем. Если все потомство герцога было нежизнеспособно из-за неправильного развития, то Энни родит либо кого-то похожего на Куло, либо не родит вообще.

Низ живота тут же отозвался тянущей болью. Комната поплыла перед глазами.

Собравшись с силами, Энни завесила стеллажи, и, пошатываясь, вышла из мастерской.

Руки ее тряслись, оттого она еле совладала с ключами. Долго возилась, прежде чем ей удалось замкнуть дверь.

Несмотря на свое состояние, она буквально кожей почувствовала, что за ее спиной кто-то стоит.

Она резко обернулась и встретилась взглядом с Теей. Та, приложив указательный палец к губам, жестом велела ей следовать за собой.

Тея вела ее вниз, на первый этаж. Энни пришлось вцепиться в перила, чтобы не упасть от головокружения. Но Тея будто не замечала состояния хозяйки. Она спешила ей что-то показать.

Придерживаться заданного Теей темпа было тяжело. Дыхание Энни участилось. На лбу выступили росинки пота. Она уже с трудом понимала, куда ее тащит горничная. Тея же наконец остановилась у гобелена с библейским сюжетом. Воровато оглянулась. Сдвинула ткань в сторону и Энни отчетливо увидела деревянную дверь с массивным металлическим кольцом и замочную скважину.