Море-2

Кто хочет быть волынщиком...

Прошел март, прошел апрель. Кати целые дни проводила в Мадисе, но никакой работой, за которую можно было получить деньги, не занималась. В шляпный салон она не хотела возвращаться ни за что на свете.

- Я презираю шляпы, ненавижу утюжить на болванках и шить фетровые чудеса... Я хочу, наконец, научиться какому-нибудь серьезному делу. Например, окончить среднюю школу, стать учительницей...

Ач спокойно выслушал этот взрыв возмущения и рассмеялся.

- Катика, никто не торопит тебя: ни турки, ни татары, - выбирай профессию себе по душе...

- Но ведь это ужасно. Конец апреля, а я не принесла домой даже филлера.

- Еще месяц я буду содержать тебя, - заявил Пишта. - Но через месяц я уже не буду давать деньги чужой женщине. Или пойдешь работать, или поженимся...

Тетушка Андраш, ища сочувствия, всплеснула руками.

- Ну скажи, пожалуйста, Пишта, что взбрело в голову этой девчонке?.. Вместо того чтобы самой торопить со свадьбой, она все тянет да откладывает.

- Она меня уже не любит, - сказал Пишта.- Не любит, но не хочет признаться, потому что другой квартиры я сейчас не найду.

Иштван Ач громко рассмеялся и посмотрел на Кати. Но Кати не улыбнулась в ответ, а густо покраснела, на глаза ее навернулись слезы, и она выбежала из комнаты. Прибежав на кухню, она села на дровяной ящик и горько-горько заплакала.

- Катика, я не хотел тебя огорчать. Я пошутил. Ты больна? Тебя кто-нибудь обидел? Ведь ты обычно не такая уж плакса. Зайди завтра в больницу, я попрошу Марию Орлаи осмотреть тебя.

- Нет, нет. Я, видимо, просто устала.

- Тогда немедленно отправляйся спать. Я завтра дежурю, не смогу зайти, но послезавтра освобожусь на всю вторую половину дня и пойдем с тобой искать работу. Будем выбирать и перебирать, пока не найдем подходящей. Хорошо? Прошу тебя, вытри глаза.

Кати уже почти смеялась.

- Апрельская барышня... Ой, только не начни снова плакать, милая Катика. Погоди, я и лоб тебе вытру. А в мае поженимся. Вот такая огромная ветка сирени будет тебе свадебным букетом. Хорошо?

-- Хорошо.

- Ну, тогда приятных снов.

Тетушка Андраш, сидя за обеденным столом, перебирала сухой, червивый солдатский горох. Иштван Ач помогал ей.

- Ой, сынок, не туда ты ссыпаешь порченый.

- Верно, перепутал.

- Ничего, тут пока немного. Послушай, Пишта, что это делается с Кати?

- Не знаю, мама. А вы как вели себя, когда были невестой?

Тетушка Андраш засмеялась.

- Ты думаешь, я помню? Сто лет прошло с тех пор. Да я не больно долго ходила в невестах. В понедельник мой бедный жених сказал: «Ну, Катика, в воскресенье нас огласят». Теперь все иначе. Ты послушай, она до сих пор плачет.

Они замолчали, в другой комнате тоже было тихо.

А между тем Кати действительно плакала.

Плакала от злобы на себя, горечи, нерешительности.

«Зря только пыталась, нет у меня таланта, никакого таланта нет!» Как хорошо отнесся к ней Балинт Эси, он пригласил ее к себе, поговорил по душам, предложил испробовать свои силы. Ах, если бы она могла вернуть то, что произошло сегодня днем. А она и Агнеш таскала с собой. Агнеш, бедняжка, волновалась не меньше ее самой. Они более получаса бродили по длинным неприветливым коридорам редакции, как зачарованные слушали доносившийся из-за белых дверей шум: стук пишущих машинок, звон телефонов, громко диктующие голоса. Иногда мимо них пробегал какой-нибудь молодой человек, размахивая еще свежими газетными полосами или лентами бумаги с машинописным текстом.

«Кого вы здесь ищете?» «Заведующего отделом Балинта Эси». «Он сейчас диктует статью, подождите немного». И когда он наконец появился, то как он мило ни говорил, это был не прежний секретарь Мадиса, а новоиспеченный заведующий отделом. «Кати, главного редактора сегодня нет здесь, но твои статьи в стенную газету я уже ему показал. Завтра я тебя лично представлю ему. Сейчас у меня срочное дело, но товарищ Дердеи, младший редактор, даст тебе на пробу какое-нибудь задание». И Балинт тут же убежал, оставив их в одиночестве перед столом технического секретаря. Секретарь, мужчина с огромными усами, укладывал в шкаф журналы и не обращал на них никакого внимания. «Как тебе нравится здесь?» -спросила Агнеш. «Не знаю... Я хочу быть писателем, а не журналистом... Журналисту все время говорят: поезжай сюда, сходи гуда, напиши о том-то. А если ему вовсе не хочется писать об этом... что же у него получится?» - «Да, но журналистика, это все же профессия, она может дать средства для жизни». «А что скажет на это Пишта?» - спросила немного погодя Агнеш. И тогда Кати призналась, что не говорила еще об этом, потому что предчувствует, что из этого ничего не выйдет... Но если все- таки ее писанина подойдет и в печати появится ее имя, то все будет по-другому. И Пишта серьезно отнесется к этому.

Они долго стояли в редакционном коридоре, когда, наконец, появился Дердеи. Ему было самое большее двадцать пять лет. Этот крестьянский парень в сапогах, с ежиком на голове явно обнаруживал ниршегское произношение. Дердеи пригласил их в свою комнату. «Вы обе хотите стать журналистками?» - «Нет, только я». «Нам нужны сейчас люди... Знаете, это не пустячное дело -выпускать коммунистическую газету. Старый журналист хлопнет было себя по брюху, наврет, что в голову взбредет, выдумает какой-нибудь щекочущий нервы заголовок - и готово. Чем больше врали, тем лучше платили. А вот нам даже в самых мелочах необходимо доискиваться до правды. Пожалуйста, товарищ, чернила, перо, бумага, машинка - все к вашим услугам. Напишите заметку на тридцать строк о... ну, скажем, о том, что на заводах возобновилось производство...» - сказав это, товарищ Дердеи тут же выбежал из комнаты. Агнеш села на стул у окна и стала просматривать газеты, а Кати уселась за письменный стол Дердеи и стала грызть ручку. «Снова работают машины», - написала она заголовок. Затем перечеркнула его, но ничего лучшее в голову не приходило, она опять написала то же самое. И ни одной строки, ни единой фразы больше придумать не могла. Как будто ее мозг стал восковой массой, в которой не могли отражаться ни цвет, ни свет, которая не способна мыслить. «Сейчас, в канун Первого мая, международного праздника трудящихся...» - бормотала Кати, но что писать дальше, не знала. Через полчаса возвратился Дердеи. Он стал шарить по своему столу, разыскивая что-то. «Смелее, смелее, товарищ! Напишите получше». И снова убежал. «Агнеш, уйдем отсюда. Я не могу написать...» - «Не шути». - «Ей-богу, не получается. Ни одной фразы не могу составить». - «Это потому, что ты здесь впервые, волнуешься». - «Нет, у меня нет никаких способностей... А к чему же у меня есть способности?» - «Ты ведь тогда так хорошо писала в стенную газету». - «Давай убежим, пока Дердеи не вернулся». И они, ни с кем не попрощавшись, ушли из редакции. Кати, прежде чем вернуться домой, несколько часов блуждала по городу. Она все не успокаивалась. «А может быть, я плохо старалась». Но нет, ей оставалось только признать свой полный провал. Если на улице ей навстречу будет идти Балинт Эси, она перейдет на другую сторону, только бы он не заметил ее.

Придя домой, она увидела, что лицо ее распухло от слез. Кати быстро умылась, попудрилась, а когда все сели за стол, то следов ее горя уже не было. С утра, как обычно, она пришла в Мадис. В такое время в районном комитете никого нельзя было застать. Основная масса молодежи работала на заводах, в школах, а у кого не было платной работы, тот в составе штурмовых бригад трудился на расчистке улиц. Кати села в пустой комнате секретариата, подперла лицо руками и задумалась. «Мне слишком везет, в этом мое несчастье. Не хочу возвращаться в шляпную мастерскую - ладно. Но я ведь могу изучать языки, могу стать учительницей. Могу заняться, чем хочу... И хорошо все-таки, что именно сейчас, а не через два или три года выяснилось, что из меня не выйдет хороший журналист».

- Входите! - крикнула она, услышав робкий стук в дверь.

В дверях показался худой русоволосый парень. Он был такой длинный и бледный, что напоминал кисть для побелки потолков.

- Мне бы из руководства кого-нибудь...

- Я секретарь по оргвопросам.

- Не парень, значит, секретарь?

- Сожалею, что разочаровываю вас, но это я...

- Мне, собственно говоря, все равно, - со вздохом сказал молодой человек, - я могу рассказать о своем деле и вам.

- Подойдите ближе.

Парень вытер о порог свои неуклюжие ботинки, снял шапку, переложил ее из руки в руку и подошел ближе.

- Видите ли, меня побили...

- Кто вас побил?

- Мастер... Он, видите ли, снова был пьян.

- Какой мастер?

- Бене Кайдан, мастерская по улице Дамьянич. Вы не знаете его? Сапожник. Мужская и дамская обувь.

- Не знаю. Да вы садитесь.

- Вот сюда ударил... Видите, ухо посинело.

Парень левой рукой откинул назад свои длинные русые, давно не стриженные волосы. Кати с ужасом увидела разорванную мочку уха, кровь и лилово-красный кровоподтек.

- Зверь. В тюрьму его посадить надо.

- Да, надо. Видите ли, я уже два года в подмастерьях у него. Он взял меня из сиротского дома. Спать мне у него негде, потому что одна из комнат разрушена и там он держит кожи, а в другой живут сами хозяева. Он меня не пускает туда. До сих пор я спал в подвале, но сейчас уже никто не спит в убежище. Белья он не дает, есть тоже не дает, говорит, попрошайничай, но где я буду попрошайничать? Я рабочий, а не нищий...- При этих словах парень готов был заплакать. - Был бы у меня отец, он забрал бы меня домой, а так - куда я пойду? В ремесленной коллегии верховодят хозяева, попробуй пожалуйся туда...

- А почему вы не уйдете от него? Почему не оставите этого мерзавца?

- Потому что он не желает расторгнуть договор, а если я убегу, то не смогу устроиться в другом месте.

- А на завод...

- Но я хотел бы остаться подмастерьем. Я очень люблю свою профессию. Хорошее это ремесло, если кто понимает... И потом много ботинок потребуется. Вы ведь знаете, сейчас ни у кого нет обуви.

- Знаю, - вздохнула Кати и подобрала ноги под стул.

Вчера мне снова пришлось ложиться спать в подвале, а сегодня утром я сказал хозяину, чтоб он хоть раз в день давал мне супу и чтоб дал одеяло укрываться, а если не даст, то я пожалуюсь Мадису. Хозяин был под мухой, спрашивает, кому это ты пойдешь жаловаться? Я говорю, Мадису. Что же это за шишка такая, Мадис? Союз демократической молодежи. Ах так, сказал он, ну я тебе сейчас покажу и демократию и союз... Я тебе так всыплю, что тебе на три недели хватит жаловаться. Набросился он на меня, схватил за ухо, и вы сами видите...

- Как тебя зовут?

- Пал Такач, - ответил парень.

- Я сегодня же сообщу о твоем деле в комиссию по социальным делам. А пока вот тебе два талона на обед, на сегодня и на завтра. Ночью приходи спать к нам. Но это не решение вопроса... Просто неслыханно: четыре месяца прошло после освобождения, а хозяева все еще осмеливаются бить подмастерьев!.. Обязательно приходите к нам, я напишу наш адрес на этом листке. А хозяин ваш у нас еще попляшет. В умывальнике есть мыло и полотенце, ступайте смойте кровь...

Пал Такач неловко поклонился и вышел из комнаты.

Кати не могла продолжать работу. Она все время видела перед собой голодное костистое лицо парня, обтянутое тонкой, как бумага, кожей, его бескровные руки, неуклюжие ботинки, обернутые портянками ноги, давно не стриженные космы. Парня, который видел в Мадисе всепобеждающую силу, способную творить чудеса. «Я сказал ему, что пожалуюсь в Мадис».

Эту веру нельзя подорвать. Кто обращается за защитой в Союз демократической молодежи, тот должен получить эту защиту! Нужно сходить к господину Бене Кайдану.

Кати надела пальто и ветром понеслась по проспекту Ракоци и улице Роттенбиллера. Дом она нашла сразу, но мастерскую никак не могла найти. Вокруг были развалины, поломанные рамы окон, висящие балки. Она в нерешительности топталась на месте. Из ворот вышли мужчина и женщина. Женщина была одета по последней моде: на ней были новенькие шерстяные, отлично выутюженные брюки, темно-синий свитер с норвежским белым узором, шелковый платок, новые туристские ботинки из коричневой кожи, во всем этом она казалась очень элегантной.

- Как мне найти сапожника Бене Кайдана?-спросила Кати.

- В том конце двора, дорогая, - приветливо ответила женщина. - Он любит поторговаться, но работает очень хорошо. - За сколько он делает ботинки? - с любопытством спросила Кати и подумала, что надо сделать маме пару хороших, крепких ботинок, конечно, не у этого Бене Кайдана.

- За восемь грамм, - ответила женщина.

Кати не поняла. Но, как только мужчина и женщина удалились, Кати догадалась, что это за восемь грамм: золото.

Она ожидала увидеть старого усатого сапожника, этакую театральную фигуру. Вместо этого перед ней стоял молодой, самое большее лет тридцати мужчина, с тонкими усиками; он вежливо пригласил ее войту в комнату, уставленную модной мебелью.

- К сожалению, это и приемная, и квартира, и все. Я видел, как вы изволили разговаривать у ворот с их благородиями Алторьяи. Да, большое дело, скажу я вам, быть участником Сопротивления. Сейчас им никто не страшен, слава богу, - сказал он и сообщнически ухмыльнулся Кати. - Угодно заказать хорошие туфли? Или, может быть, ботинки? Извольте посмотреть модные журналы. Между прочим, строго между нами: этот Алторьяи так же был в Сопротивлении, как я в...

- Я не собираюсь заказывать туфли, - побледнев, сказала Кати.- Я пришла по делу вашего подмастерья.

- Ах, так?

С лица Бене Кайдан сошла деланная кукольная улыбка.

- Что же вам угодно?

- Это правда, что вы побили Пала Такача, вашего работника?

- Какое вам дело до этого?

- Я пришла от районного комитета Союза демократической молодежи.

- По мне, хоть от районного господа бога, - сказал сапожник. - Вам нет никакого дела до моего подмастерья. Захочу - убью его.

- Мы обратимся в полицию.

- Можете обращаться к кому угодно, но чтобы здесь больше этого мерзавца и ноги не было. Придет - шею сверну. Можете передать ему это.

- Он сам не вернется к вам. Мы найдем ему другое место.

- Да? Два года я учил этого бездельника, не способного ни на что, а теперь хотите передать его другому.

- Правда, что ваш подмастерье спит в подвале?

- А что, прикажете положить его в кровать между мной и женой?

Кати побагровела от гнева. «А где ваша мастерская? Где склад? Кухня? - хотела спросить она. - Где-нибудь можно было положить спать паренька, который целый день работает на вас». Но она не сказала ничего, а, повернувшись на каблуках, с силой захлопнула за собой дверь.

В Мадисе в секретариате стояла старая, видавшая виды пишущая машинка «Ундервуд».

У бедняги недоставало буквы «е», а промежуточная клавиша то застревала, то давала промежутки в десять букв. Кати ничего этого не замечала. Ее пальцы сердито выстукивали открытое письмо господину Бене Кайдану.

- Привет Кати, что делаешь?

Кати не подняла головы, не заметила, что Балинт Эси уже минут десять стоит за ее спиной и читает написанное.

«И кто думает, что сейчас все еще тысяча девятьсот сорок второй год и осмелится поднять руку на рабочих...»

- Тому мы покажем, что наша рука сильнее. Верно? - закончил фразу Балинт Эси. - Ну, раз, два, вынимай статью из машинки и давай сюда.

- Это не статья, и я не отдам ее. Мы поместим это в стенную газету и пошлем тому мерзавцу...

- А ты все-таки отдай ее мне.

- Зачем?

Балинт Эси придвинул стул к столу и сел.

- Почему вы вчера сбежали, барышня?

-: Я не желаю быть журналистом.

- Ага. Так вот что я тебе скажу. Судя по тем нескольким словам, что ты написала для Дердеи, мы бы и не приняли тебя.

Кати покраснела.

- Я там могла написать только чепуху. Я не могу писать на заданную тему. Или меня захватывает то, о чем я пишу, или я не пишу вовсе.

- Ничего другого от тебя и не хотят.

- Ну да... Но, если я буду работать в газете, мне каждый день будут давать задания и придется писать о том, чего я не понимаю, чего я не видела. На это я согласиться не могу. Пиши о заводе, пиши о конференции, о демонстрации, пиши, даже если нет у тебя ни настроения, ни желания. Может быть, ты скажешь, что это хныканье, но речь ведь идет не об изложении школьника. Школьное сочинение на любую известную мне тему я могу написать за один-два часа. Но статью, которая имеет большее значение, которая призвана воодушевлять десятки и сотни тысяч людей, увлекать их, звать на борьбу...

- Это верно. Не случайность делает писателя готовым к бою, не о случайных вещах писали Петефи и Миксат, Ади и Жигмонд Мориц, Атилла Иожеф и Дердь Балинт. Дай-ка сюда эту историю с Бене Кайданом. Знаешь, почему она удалась тебе?

- Потому... потому, что меня возмутила несправедливость, потому, что я знаю, мы строим такой мир, в котором никто не сможет тиранить подмастерьев, потому, что я знаю, какова теперешняя жизнь этих подмастерьев. Встают на рассвете, голодные, ворочают тачки, носят воду хозяйке, а такие вот мерзавцы спекулируют золотом.

- Выходит, увидев этого паренька, ты вспомнила миллион прежних впечатлений, все виденное тобой раньше.

- Верно.

- Представь себе, Кати, что ты журналист и у тебя на глазах происходит все, чем сейчас живет страна. Посмотри на карту. Здесь, здесь, вот здесь, повсюду сейчас раздают землю. Знаешь, что такое раздел земли? А знаешь ли ты, Кати, какое чувство охватывает людей, когда удается поднять остатки разрушенного моста и поставить первую новую опору? Знаешь ли ты, что такое восстановленная после разрушения квартира? Знаешь ли ты, что у нас происходит сейчас? Новое обретение родины... Нищие, батраки получили землю, землекопы, бездомные, пролетарии захватили страну. Решается тысячелетний спор... И ты выступаешь в роли летописца. А знаешь, Кати, как атакует нас враг? Крестьянину он говорит: не бери землю - вернется граф. Строителю моста нашептывает: езжай с мешком за продовольствием, что тебе за дело, есть мост, нет ли его. Рабочему внушает: напрасны все усилия, без американской помощи ничего у вас не выйдет. Врачу, учителю он твердит: коммунисты преследуют интеллигенцию, специалисты ставятся ни во что. И против всего этого необходимо бороться людям, владеющим пером.

- Как это здорово!..

- Послушай, Кати, это была, конечно, глупость, что тебе предложили написать пробную корреспонденцию. Конечно, если бы ты часто бывала на заводе. Но не в этом дело. Я тебе предлагаю другое. Я покажу твое открытое письмо, и посмотрим, что из этого получится. Ты станешь работать у нас. Будешь ездить по стране и сообщать обо всем, что видела, будешь учиться. Мы предварительно договоримся, на что тебе следует обращать особое внимание.

- Но, товарищ Эси... мне о чем-то нужно спросить у тебя.

- Ну?

- Если я увижу плохое... если я увижу, что мы где-то ошибаемся, что коммунист плохо работает, я могу писать и об этом?

Эси раскрыл глаза от удивления.

- И ты еще спрашиваешь? Об этом нужно писать в первую очередь. Каждый член нашей партии должен быть таким чистым, таким безупречным, чтобы трудящиеся массы уважали, любили его, следовали за ним. И запомни, Кати: смело смотреть в глаза трудностям, критиковать, исправлять ошибки - вот мораль коммунистов. Если мы будем скрывать недостатки, они будут накопляться и станут оружием в руках врагов... Допустим, что такой тип, как этот Бене Кайдан, о котором ты пишешь, что он спекулирует золотом, морит голодом и избивает своего ученика, допустим, что он пролезет в коммунистическую партию. Это не очень вероятно, но не исключено. Представим себе, что его приняли в партию, так как люди, рекомендовавшие его, не знают об этих фактах. Будь он, скажем, членом партии мелких сельских хозяев. В этом случае редакция газеты партии мелких сельских хозяев сообщила бы ему, заставила бы замолчать журналиста, замяла бы дело. А у нас? Если статья сообщает действительные факты, мы ее помещаем. Если мастер, избивающий ученика, - член партии, то за свои действия он должен нести ответственность и перед партией. И каждый узнает, что членство в Венгерской коммунистической партии - это не ширма, не щит, защищающий от всяких преступлений. Мы очищаем свои ряды. Повредит ли такая статья авторитету партии?

- Нет, конечно, нет.

- Вот наше «искусство поэзии». Ну, становись, сестра, солдатом. Кати вложила свою руку в широкую, сильную ладонь Балинта Эси.