Море-2

Документы и люди

Йошку Чорба еще в начале мая вызвали в районный комитет партии. - Какие у тебя планы, товарищ? - спросили у него.

Йошка Чорба удивился.

- Особых планов у меня нет. Завод восстановлен, вы же знаете, что мы делаем важные вещи - детали для паровозов. Позднее, может, через год-два пойду учиться дальше.

- Ты кто по профессии?

- Столяр-модельщик.

- Твою биографию мы знаем, товарищ Чорба, знаем и твою работу в Мадисе. С сегодняшнего дня ты будешь работать у нас здесь.

-Я с удовольствием буду помогать, но я не знаю канцелярской работы... И я так люблю свою профессию. Лучше я останусь на заводе, товарищи.

- Коммунист идет туда, где он нужен. Кто будет заниматься повседневными делами и нуждами больниц, школ, учреждений в районе, если не ты?

- Делами больниц? Я? Да у меня про это никакого понятия нет, товарищи. Был я как-то раз в больнице на рентгене, меня со сломанной ногой гоняли то туда, то сюда... Нет, у меня, как только я переступлю порог больницы, от одного тамошнего запаха все нутро переворачивает.

- Ничего, попробуем, авось привыкнешь.

Так Йожеф Чорба стал уполномоченным Коммунистической партии в больнице Святой Каталины. Все знали, что если он, Йошка Чорба, берется за что-нибудь, то старается изучить дело досконально, и начатое обязательно доводит до конца. «Правда, иногда это приводит к неприятностям, - смеясь, говорил он обычно в Мадисе. -Когда мне было девять лет, то моя жажда знаний привела к тому, что я сорвал строительство моста». Историю эту все в Мадисе давно знали: и Карчи Берень, и Шани Мадяр, и Агнеш Чаплар. Но, несмотря на это, усмехаясь заранее, они подбивали Йошку, давай, мол, рассказывай, послушаем. Йошка Чорба, расплывшись в улыбке, начинал: «Знаете, в то время мой приятель учил меня вязать морские узлы. Я уже умел вязать алмазный узел и гордился этим. Я завязывал в узлы ткань для школьного рукоделия сестры, тесемки на фартуке матери, вязал узлы на веревке для белья и на каждом обрывке шпагата, попадавшегося мне под руки. Если бы мог, я бы и радугу завязал в узел. Мы жили на берегу Дуная, в городе Тольна. На окраине нашего города шло строительство моста, а метрах в пятистах на север от него находился дровяной склад Бартоша и К0: на берегу высились огромные штабеля дров, на воде плавали плоты. Плоты, как того требовал закон и издавна заведенный порядок, надлежало привязывать железными канатами и днем и ночью охранять. Но владельцы фирмы из соображений экономии довольствовались обычными канатами, а по праздничным дням единственный сторож склада, хромой дядя Ковач, был слабой угрозой ворам и поджигателям. Случилось это в чудесный августовский день. Близился вечер, дровяной склад был брошен на произвол судьбы. Не было никого и на строительстве моста. Обстоятельства благоприятствовали моему замыслу. Я пробрался на территорию дровяного склада; когда я залег на плоту, у меня тревожно забилось сердце. Канаты были связаны друг с другом самыми настоящими морскими узлами: твердыми, прочными, замысловатыми. Чтобы развязать их, нужна была мужская сила и смекалка. Я так увлекся этим занятием, что не услышал, как что-то заскрипело, не обратил внимания на то, что ослабевающие развязываемые канаты неожиданно задергались, я увидел только, как убегал от меня берег. Спустя минуту я уже был в воде. Только чудом я не оказался под плотом. Умея хорошо плавать, я добрался до берега, а освободившиеся от канатов тяжеловесные плоты, увлекаемые течением, смели строящийся мост. В щепки разлетелось все: леса, железные траверсы, наполовину готовые быки. Обомлев от страха, я побежал на гору, в виноградник, обсушиться. Домой я попал поздно вечером, дрожа от озноба и страха... И только спустя много месяцев осмелился я признаться отцу, что взорвавшая мост подпольная большевистская группа, о которой под огромными заголовками писала газета и которую безуспешно преследовала жандармерия, - это я. Мне, пожалуй, имеет смысл описывать этот случай в своей автобиографии как факт «антифашистской деятельности в раннем возрасте».

Подобно тому как в девять лет Йошка Чорба учился завязывать морские узлы, позже он изучал профессию столяра- модельщика. А когда партия послала его в районный комитет, он с таким же упрямством и так же основательно хотел изучить новое дело, самое сложное из всех дел - работу с людьми.

Много ночей провел он без сна, пока понял, что более сложно, чем концы в турецком морском узле, переплетаются интересы врачей, сестер, администрации и больных, и еще больше времени ушло, пока он понял, что внутри казавшегося единства людей в особом мире больниц также идет классовая борьба, и, поскольку здесь приходится иметь дело с самыми чувствительными людьми -больными и поскольку о жизни и смерти здесь говорят в прямом смысле, борьба эта ведется, может быть, еще более ожесточенно, чем среди здоровых.

Вот перед ним дело доктора Яноша Амаде, главного врача отделения уха, горла, носа.

Специальная комиссия профсоюза составила короткий протокол. «Доктор Янош Амаде, главный отоларинголог, 7 июня 1945 года в присутствии больной Иштванне Пал, доктора Эдена Жилле, операционной сестры Гезане Форбаки, санитара Иштвана Бора и старшей сестры Агоштне Фекете допустил антидемократический выпад, сказав: «Черт побери эту многоболтающую систему». В связи с этим комиссия считает необходимым немедленно уволить доктора Яноша Амаде».

Доктор Янош Амаде, ворчливый старик лет шестидесяти, беспартийный. Он кричит на больного во время операции: «Что вы закрываете глаза, я не съем вас!» Амаде и до этого нарушал дисциплину. Несколько недель назад, вместо того чтоб оказать ребенку первую помощь, он ударил его по лицу.

«Пусть увольняют, раз заслужил, - мог бы сказать Йошка Чорба. -Какое мне, представителю партии, до этого дело?»

Но Йошка знает обо всем этом и о докторе Амаде больше, чем говорится в протоколах. Он знает, что в первые же дни после освобождения доктор собственноручно застеклил окна в операционной, починил проводку, исправил титан, собрал инструментарий. Месяцами он оперировал, не уходя даже домой. Ложился на диван в дежурной комнате, спал три-четыре часа и снова возвращался в операционную. А случай с этим ребенком, так это просто комедия. Получилось так, что доктор Амаде после не известно какой по счету тяжелой операции пошел в дежурную комнату и прилег там. Только он заснул, как в больницу пришла какая-то женщина. Громко причитая, она требовала врача: ее четырехлетний мальчик засунул в ноздрю фасоль - пусть доктора вынут. «Я не стану из-за этого будить главного врача,- сказала сестра. - С мальчиком ничего страшного не случилось. Немного погодя вытащим фасоль». «Ждать? - завизжала женщина. - Чтобы у мальчика получилось заражение крови? Сколько еще можно ждать, ведь фасоль он засунул себе в нос еще вчера днем!» На этот раз сестра вышла из себя: «Если он терпел со вчерашнего дня, то потерпит еще до утра. А будить доктора я не позволю». - «Какое вы имеете право говорить такое мне, матери? Какое имеете право отказывать ребенку в первой помощи? Я не могу ждать, не могу ждать до утра. В шесть часов в Мако уходит мотоцикл!» Мальчик, который до сего времени молча стоял у стены и, посапывая, ковырял распухший от фасолины нос, вдруг неистово закричал: «И я поеду в Мако, и я хочу сала!» «Заткнись!» - покраснев как рак, прикрикнула на него мать. «И я поеду на мотоцикле за салом к дяде Имрушу! - осатанело вопил теперь малыш. - Я не останусь здесь!» «Видишь, не хотят нам помочь, этим паршивым докторам человеческая жизнь нипочем! - орала мать. - Кончится тем, что я опоздаю на мотоцикл!» В эту минуту дверь дежурной комнаты открылась и на пороге появилась худощавая фигура доктора Амаде. «Что здесь происходит?» «Помогите, мой ребенок умирает!» - не унималась женщина. «Где же ваш ребенок?» - «Вот он». - «Не вижу, чтобы ему было очень плохо». - «Вчера днем он засунул в нос фасолину, - объяснила сестра, - но матери сейчас некогда, она спешит с мешком за салом. Я сказала, чтоб они подождали до утра, ребенок не умрет». «Я не хочу умирать, я хочу ехать в Мако, за салом! - во все горло закричал ребенок. - А если не пустишь, я плюну на тебя». - И с этими словами мальчик подбежал к матери и плюнул на нее.

Доктору Амаде кровь ударила в голову. Левой рукой он схватил мальчугана за шиворот, а правой дал такую пощечину, что фасолина вылетела из носа. Затем он резко повернулся, возвратился в свою комнату и лег спать. «Убийца, убийца!» - верещала женщина. «Скажите спасибо, что фасоль выпала и вы не опоздаете на мотоцикл», - смеясь, сказала сестра. Женщина схватила ребенка, но в конце коридора угрожающе помахала кулаком. «Погодите, вот вернусь из Мако, вы все у меня тут попляшете!»

Вот какова эта история с фасолиной, пощечиной и мотоциклом. Но оскорбить демократические порядки - это уже не шуточное дело. Удрученный Ференц Ведреш, секретарь партийной ячейки в Больнице святой Каталины, объяснял Йошке Чорбе:

- Не знаю, что и делать - он признался, сам признался, что говорил...

Но ведь это такой хороший врач. Если бывало трудно, всегда можно было рассчитывать на его помощь. И очень странно, что Жилле выступал как свидетель против него. Мне что-то не нравится, когда доктор Жилле уж очень защищает демократию...

- Проверю, - пообещал Йошка Чорба.

Через четыре дня он уже знал все обстоятельства этого дела. Седьмого июня доктор Янош Амаде оперировал Иштванне Пал. Операция была несложная - удаление миндалин. Доктор Амаде в этот день оперировал с семи утра, больная Пал попала в операционную в час дня. Больную усадили, попросили откинуть голову, пошире открыть рот. Доктор Амаде сел перед ней и посмотрел назад через плечо, ожидая инструментов. «В чем там дело?» Санитарка Форбакине испуганно сказала: «Операционной сестры еще нет». - «Какое мне дело, помогайте вы, только поскорее». - «Я не имею права доставать инструменты из стерилизатора». - «Даю вам это право». - «Но я... я не могу...» - «Ах, черт побери! - У доктора Амаде даже кончики ушей побагровели. -Что вы все здесь стоите без дела! Немедленно вызовите старшую сестру! А вы закройте рот, а то простудите желудок». Больная испуганно закрыла рот. Бедняга, она и так, то синея, то зеленея, дрожала от страха, ожидая участливого тона, дружеской поддержки. Вместо этого двухметрового роста главный врач носился по комнате взад и вперед, размахивал руками и кричал: «Что здесь происходит? Что за новое свинство? Как смеет старшая сестра оставлять операционную, когда еще две дрянные операции на очереди... Что они думают? Что я, машина? Или я все могу вынести? Уже половина второго. Хоть бы один раз съесть суп горячим. Так нет. Кому какое дело, что у меня язва желудка? И вообще, кто тут думает о людях?» Больная, которой из-за болей в суставах и истощения нервной системы было предложено удалить миндалины, в страхе закрыла глаза. Она только тогда открыла их, когда дверь операционной приоткрылась и в операционную просунул голову очкастый мужчина с большими усами и в серой рабочей куртке. В руках у него был коричневый деревянный ящик с инструментами. Не обращая никакого внимания на мечущегося по комнате врача, на сидящую в кресле больную, он уверенными шагами направился прямо к окну. «Вам что здесь нужно?» - крикнул ему доктор Амаде. «Починить испорченный запор на окне», спокойно ответил вошедший. «Запор... с ума можно сойти, не видите, что здесь оперируют больных? Когда ее превосходительство операционная сестра соблаговолит явиться, я удалю миндалины у этой больной... Впрочем, как вам угодно, можете чинить. Можете и дверь снять с петель. Стены раздвинуть пошире. Больная, самое большее, потеряет сознание, не так ли? Эта операция все равно уже не получится. Послушайте, я вам сделаю операцию завтра. Хотя это нехорошо. Сейчас вы будете довольны, что освободились, а завтра начнете вздыхать, что это могло быть уже позади. Боитесь, а?» «Боюсь», - откровенно призналась больная. «Имеете основание бояться, потому что операционная сестра появится не раньше восьми часов вечера. Об остальном можете не тревожиться, потому что оно уже касается не вас. А у меня еще одна операция... Что ни день, у нас собрание, и все в рабочее время... Ну, в чем дело?»

Последний вопрос был адресован уже Иштвану Бору, санитару операционной. «Господин главный врач, операционная сестра передала, что она просит вас подождать немного, она сейчас не может прийти, она у главного врача больницы, он вызвал к себе всех членов месткома». «Членов месткома? - закричал вне себя доктор Амаде. - Только членов месткома? А блондинок с голубыми глазами нет? А носящих стельки от плоскостопия нет? Только старшую сестру и во время операции? Возвращайтесь, сейчас же возвращайтесь туда и скажите, что, если она не явится сюда в течение пяти минут, я не знаю, что будет! А вы здесь не вешайте нос, слышите? От часа сиденья в кресле никто еще не умирал. Закрепите ей поскорее голову!» Больная, придя в себя, но все еще бледная, как мел, со страхом смотрела на стеклянные шкафы с инструментами, на длинные кривые ножницы, коробки с марлей и ватой, на иглы и беснующегося доктора в клеенчатом переднике. В ужасе она вспоминала слова молитвы, которую не раз повторяла в детстве: «Боже мой, добрый мой, закрываются сегодня мои глаза...» И, как только доктор произносил что-нибудь или кто-нибудь открывал двери операционной, сердце ее начинало тревожно стучать, и она теснее прижималась к ручке кресла. «Ой, сейчас будут оперировать». Но опасения были напрасны. Старшая сестра передала, что прийти не может, потому что. она председательствует на собрании. Затем главный врач больницы Берталан велел передать, что он просит еще немного подождать. Больше никто ничего не передавал, но старшая сестра не приходила. Тогда доктор Амаде с леденящим кровь спокойствием сказал пациентам. «Сейчас пять часов. Отправляйтесь к главному врачу больницы и скажите ему, что, если через пять минут старшей сестры не будет в операционной, я разнесу всю больницу». В пять минут шестого появилась старшая сестра, приведя с собой в качестве адвоката доктора Жилле, только что избранного председателем местного комитета. «В чем дело, коллега, что случилось?» - с улыбкой поинтересовался Эден. У доктора Амаде даже дыхание перехватило. Он посмотрел на часы, на бледную, как мел, больную, которая, вобрав голову в плечи, сидела в кресле, и его взорвало: «Черт побери...» - остальное уже было известно Йошке Чорбе.

Все это Йожеф Чорба узнал не из бумаг. И даже не из объяснений секретаря партийной ячейки. Он узнал все это от больных. Он сел с ними на скамейку перед лабораторией и стал выслушивать их жалобы. Кто пришел на анализ крови, кто на другие исследования. Он часами разговаривал с пожилыми дежурными сестрами, слушал их бесконечные рассказы.

Он узнал таким образом и о другом деле, касающемся доктора Жилле.

Доктор Эден Жилле возвратился в больницу еще в апреле. Он въехал в свою старую комнату, где громоздились кубки и вазы. Нужно сказать, что на партийных и профсоюзных собраниях некоторые протестовали против возвращения Жилле в больницу, в частности доктор Иштван Ач, адъюнкт гинекологического отделения, доктор Баттоня, заведующий вторым терапевтическим отделением, младший врач доктор Мария Орлаи, сестра Беата и Ференц Ведреш, которых на рождество Жилле якобы арестовал и приказал избить до крови. Но из других служащих больницы никто не помнил о таком случае. В форме нилашиста Жилле никогда не видели. Доктор Пайор заявил, что Жилле - человек демократических убеждений и что он всегда был хорошим товарищем. Кроме того, он племянник Норберта Жилле, статс-секретаря от партии мелких сельских хозяев, борца против фашизма. Жилле даже на одну ступень демократичней своего дяди, потому что вступил в рабочую партию, социал-демократическую партию. Словом, он такой человек, которого надо гладить по шерстке. Правда, он немного любит деньги, но кто их не любит! Молодой человек, любит хорошо пожить и, естественно, больше внимания уделяет тем больным, которые дают ему пять-шесть золотых. Конечно, нужно предупредить его, чтобы такие случаи, как история с золотыми зубами преподавателя гимназии Яноша Бозока, по возможности не повторялись.

Об этом случае Йошка Чорба узнал от ассистентки зубного отделения.

Как-то утром в больницу Святой Каталины пришел учитель гимназии Янош Бозок и стал отчаянно колотить в дверь приемного покоя. Преподаватель греческого и латинского языков, рано облысевший, худощавый мужчина в очках в миллион раз лучше ориентировался в Риме времен Сенеки и Ливия, чем в таком важном и грозном заведении, как больница Святой Каталины.

На руках у Бозока сидела девочка лет шести. Одной рукой она обхватила шею отца, другая ее рука была перевязана платком. Рукава на перевязанной руке не было, и даже сквозь платок нетрудно было определить, что у девочки открытый перелом предплечья. Девочка была в полуобмороке от страшной боли, она даже не плакала, а тихо стонала. Учитель, прижимая к себе ребенка, отчаянно колотил в дверь.

- В эту дверь вы напрасно стучите, там никого нет, - сказала ему пожилая санитарка, спускавшаяся по лестнице.

- Как так нет никого?

- Вы лучше посмотрите, что здесь делается. Даже в подвале, на соломенных матрацах лежат больные. Больше никого не можем принять.

- Вы посмотрите на этого ребенка, на его руку... На девочку обвалилась стена, - крикнул, почти взвыл учитель Бозок.- Она останется калекой, получит заражение крови, умрет...

- Все мы во власти божьей. Но, если у вас есть протекция...

- Но позвольте...

Санитарка пожала плечами и пошла дальше.

- Где главный врач больницы?

- Вторая комната на первом этаже. Но туда вы напрасно идете...

- А куда же мне идти?

Санитарка, раздумывая, оглядела с ног до головы бедно одетого человека,

- Если нет денег, тогда домой, но если сумеете заплатить, то поднимитесь к господину доктору Жилле.

- Где мне его найти?

- Хирургическое отделение, первый этаж, налево.

Эден встретил учителя без особого воодушевления. Он даже не вышел из-за стола, не предложил сесть.

- Дело трудное, лучше всего отнести ребенка в другую больницу, у нас нет операционной, нет мест, нет продовольствия, что можно сделать?

- Я вас очень прошу, мы заплатим, - сказал Янош Бозок, - вы видите, в каком состоянии бедняжка.

Эден пожал плечами.

- Двадцать грамм золота.

Учитель Бозок раскрыл глаза от удивления.

- Двадцать грамм золота? Где же я возьму двадцать грамм золота?

- Ну, это неслыханно, - возмутился Эден. - Где вы, по-вашему, находитесь? На толкучке? Устраивает вас - оставляйте ребенка, наложим гипс на руку, не устраивает - уносите.

- Ради бога, послушайте, как она стонет... Посмотрите, она еле жива. - Не просите, как нищий.

Учитель снял с пальца обручальное кольцо.

- Вот... я принесу и кольцо жены... Это не меньше десяти грамм. Если не хватит, соберем завтра к утру.

- Хорошо. Тогда утром и приносите ребенка.

- Как? Вы не окажете сейчас помощи ребенку?

- Что вы думаете? В кредит? У нас не бакалейная лавка!

Из глаз учителя Бозока покатились слезы.

- Но, дорогой господин доктор, примите же нас сейчас. Ради бога...

- Убирайтесь отсюда, пока я не велел вас выгнать.

Учитель Бозок в отчаянии прижал к себе девочку. В одно мгновение он мысленно произвел опись своего имущества. В спальне две кровати и зеркальный шкаф. В кабинете венгерские, греческие и латинские словари, речи Цицерона и гимны Каллимаха, на стене -старые часы, картина Бенцура... Но золота нет. Ну жена отдаст свое обручальное кольцо... А может быть, кто-нибудь из коллег сможет дать взаймы?.. Но если и сможет, то пока он соберет, пройдет день-два...

Бозок посмотрел в упор на Эдена. Затем ему вдруг что-то пришло в голову. Мост! В верхнем ряду зубов - две золотых коронки! Он круто повернулся и вместе с ребенком, тяжело переводя дыхание, устремился в зубное отделение. Толкнув дверь приемной, он схватил за руку одну из ассистенток:

- Прошу вас, вырвите мне как можно скорее вот это.

Та в начале даже не сообразила, что хочет от нее учитель. Поняв его наконец, она отказалась снимать мост. «Он ведь еще целый». Но потом, поглядев на девочку, которая еле дышала, на решительное лицо Бозока, согласилась. К тому ж учитель сказал ей:

- Если вы не снимете, я сломаю сам... Мне через пять минут необходимо золото.

Ева Варга не требовала ничего, не взяла ничего за снятие моста, она не спросила даже фамилии Бозока. Но несколько дней спустя, когда Йожеф Чорба пришел в зубоврачебный кабинет и стал говорить о делах, заботах, о больных, - она рассказала ему о том, что произошло.

Йошка Чорба немедленно пошел к главному врачу больницы и с возмущением выразил протест против такой бесчеловечности.

На смену бывшему главному врачу Ванцаку пришел румяный, русый, двухметрового роста мужчина с брюшком. Звали его Ференц Берталан, и своей карьерой он был обязан вагону с солью. Во время освобождения города на одной из железнодорожных станций, близ Сольнока, стояли три вагона с солью. Немцы бежали отсюда с такой поспешностью, что увезти вагоны у них не хватило времени. После освобождения руководители городка решили использовать это сокровище как можно лучше. Один вагон они пустили в продажу, за второй достали инструменты, обувь, муку. За третий вагон соли заполучили врача. В городке более чем с тридцатью тысячами жителей не осталось ни одного врача. Одних нилашисты угнали на фронт, других, евреев, - в лагери. В соседнем городке, едва насчитывавшем десять тысяч жителей, каким-то чудом оказалось два врача. Начались переговоры с явным намерением переманить одного из них. Другой же городок не хотел отдавать врача, потому что один из двух врачей, семидесятивосьмилетний Кецели, больше болел сам, чем лечил других, и если бы даже захотел, то не смог бы переехать в другой город. Другой - зубной врач Ференц Берталан, почти не практиковал по специальности, время было такое, что зубы удавалось щадить. Но здесь он был нужен, потому что в городке не было ветеринара, а если доктору Берталану платили, то он шел, куда его звали: лечил воспаление легких, принимал роды, осматривал желудочных больных и попутно за двадцать пенге с охотой соглашался подлечить и больную свинью. Но вагон соли - это все же вагон соли, и доктора Берталана скрепя сердце все же отпустили. На новом месте его с превеликой радостью тотчас же назначили окружным врачом. Он получил квартиру и таких пациентов, которые за то, что им вырывали зуб или накладывали повязку на руку, давали картофель и яйца. Доктор Берталан обзавелся кое-чем, пополнел, Нотариус, который в то время создал в городке организацию социал-демократической партии, сказал ему: «Послушай, Фери, пиши-ка и ты заявление. Мы пошлем тебя в будущем месяце в Будапешт на партийную конференцию». - «Что мне у вас делать, я ведь не рабочий». Нотариус захохотал: «Ты такой же рабочий, как и я, что верно, то верно». Берталан попал на конференцию. И надо было случиться так, чтоб в это время одного члена партии мелких сельских хозяев назначили референтом городской управы по делам водоснабжения и коммуниста -начальником полиции в Цегледе; на паритетных началах, как того требовали условия партийной коалиции, социал-демократ доктор Ференц Берталан был назначен главным врачом Больницы святой Каталины.

Главный врач встретил Йожефа Чорбу снисходительной улыбкой.

- А-а, уполномоченный братской коммунистической партии. Привет, дорогой товарищ. Прошу вас, садитесь.

Йошка Чорба с возмущением рассказал о случае с учителем Бозоком.

Доктор Берталан улыбнулся.

- Это все, дорогой товарищ?

- Как все? Каких же мерзостей вам еще надо?

- Мерзость, мерзость... Я бы не употреблял таких громких слов, дорогой товарищ, я бы подумал, прежде чем говорить, что это нарушение правил. Несомненно, что доктор Жилле не обязан бесплатно производить операции. Если приходит больной по соцстраху, то врача он не выбирает... Если пациент выбирает врача, пусть платит. А ведь Жилле ни слова не сказал учителю, чтоб тот выбил себе зубы.

- Но он требовал золота...

- Конечно, дорогой товарищ, но вы что-нибудь можете купить на пенге? За подметку - золото. За муку - доллары. За жиры - доллары. За мясо - золото. За пальто - золото. Что же, по-вашему, врач хуже всех? Мы черним друг друга за денежные дела, когда нам необходимо заботиться о более важных интересах коалиции. Все-таки он племянник статс-секретаря от партии мелких сельских хозяев.

- Да будь он сам господь бог от партии мелких хозяев... При открытых переломах требуется безотлагательная помощь... Это обязанность и человека и врача.

- Но, дорогой товарищ, на свете есть столько врачей, почему именно доктор Жилле обязан был оказать ее? И вообще, извините меня, но мне иногда кажется, дорогой товарищ Чорба, что районная организация коммунистической партии недостаточно информирована о действительном положении вещей. Я не считаю случайностью, что вы последовательно выступаете против интересов социал-демократической партии. Вы берете под защиту беспартийного доктора Амаде. И у людей невольно складывается впечатление, что вы, может быть, потому защищаете доктора Амаде, ударившего ребенка и допускающего антидемократические выпады, что он, как беспартийный, может примкнуть к вам. И в то же время вы обвиняете доктора Жилле, который является членом нашей партии.

- Меня весьма удивило то, что товарищи приняли его в социал-демократическую партию, не расследовав досконально этой рождественской истории.

Доктор Берталан сделал такое лицо, словно он мучительно старался что-то вспомнить.

- Рождественская история?.. Гм, погодите.

Йожеф Чорба нетерпеливо махнул рукой.

- Заявление старшего врача Баттоня и Иштвана Ача...

- О, хорошо, что напомнили, дорогой товарищ... Очень хорошо. По крайней мере мы сейчас разберемся, что нам делать. Для меня это дело очень неприятное, ведь речь идет об одних коммунистах. Пожалуйста, посмотрите, только сегодня прибыли документы из городской управы.

Предчувствуя неприятность, Йошка Чорба следил за тем, как постепенно прояснялось лицо главного врача Берталана.

- Вот, пожалуйста, товарищ. Расследование, проведенное по делу Иштвана Ача, который в рождественский день взял с собой радий, чтобы бежать с ним на запад. Охранять этот радий бывший главный врач Ванцак поручил доктору Эдену Жилле. Прилагается фотокопия с оригинала доверенности... Доктор Жилле не смог предотвратить хищение радия, но помешал Иштвану Ачу осуществить его планы и покинуть Будапешт, так что тот после освобождения был вынужден возвратить радий в больницу. Чтобы уйти от ответственности за свой проступок, он взял себе в свидетели доктора Яноша Баттоня, который с Жилле давно был в плохих отношениях и потому с готовностью встал на сторону Иштвана Ача.

- Но ведь это все вздор! - возмущенно крикнул Йожеф Чорба. - И Ача, и Баттоня я знаю как отличных людей и хороших товарищей. Они лучшие врачи, готовые на любые жертвы.

- О, как же, как же! Я бы тоже старался хорошей работой спасти себя, если бы у меня было столько грехов за плечами.

- Господин главный врач, это обвинение нужно расследовать.

- Я говорю то же самое. И допросить более авторитетных свидетелей, чем Мария Орлаи, любовница Баттоня, и, кроме того, можете проверить сами, из какой она семьи.

И главный врач Берталан положил перед Йожефом Чорбой фотокопию.

- Посмотрите, пожалуйста, у вас волосы встанут дыбом.

Йожеф Чорба с изумлением прочел путаные показания пожилого доктора Казмера Орлаи: «Сегодня я подписал протокол вскрытия в казарме Хадик...»

Берталан одним глазом следил за Чорбой.

- Мария Орлаи утверждает, что ее отец умер во время осады и похоронен в братской могиле. Не нравятся мне, знаете, такие безымянные могилы. Я скорее поверю, что ее папа бежал в Австрию. Я уже начал предварительное расследование. Тех, на кого пало подозрение, я временно отстранил от работы, а там видно будет. Надеюсь, вы не будете препятствовать установлению истины только потому, что речь идет о членах вашей партии.

- Я не верю в обвинения, выставленные против Иштвана Ача... и считаю, что нельзя обвинять человека за то, что совершил не он сам, а его отец, дед, прадед, тетка, шурин. Но расследование провести надо. И в интересах установления истины я вам помогу в этом. Но на основании голых обвинений, без подтверждения вины никто не может быть отстранен от работы, против этого я протестую и буду предпринимать все, что в моих силах. До свидания.

Йошка, выйдя от Берталана, чувствовал, словно он идет по болотистой почве, словно вокруг него сплетаются сотни различных водорослей, осока и камыш, и каждый стебель связан с другим запутанными узлами: тройным рыбачьим узлом, голландским, турецкой головой... И если он не распутает этих узлов, то обессилеет, утонет.

«Документы... Ведь это всего лишь голые обвинения... Я знаю их, они не такие... Я не допущу. Здесь что-то неладно. Документ - это только бумага. Нужно знать людей не только по анкетным данным. Нужно знать людей, иначе подлецы выплывут, а настоящие люди окажутся на дне».