Море-2

Судебное заседание

Фукси, учительница немецкого языка, строгим взглядом окинула класс. «А сейчас кто-нибудь проспрягает нам глагол «sich waschen» в плюсквамперфекте. Чаплар!» «Звонок, мадам!» - гудит класс. -«Еще не было звонка». - «Нет, нет, уже был, вот и сейчас звонят»... Действительно - звонок. Агнеш начала было отвечать: «Ich hatte mich gewaschen» - и вдруг открыла глаза. Фукси, учебник немецкого языка, класс - все исчезает, но звонок все еще звенит. Что это, будильник? Не может быть, ведь еще совсем темно.

Кто-то звонит.

Агнеш набрасывает на себя что попало под руку и бежит открывать дверь. В коридоре стоят двое полицейских. Им нужна Агнеш Чаплар, студентка университета.

- Это я, пожалуйста.

- Немедленно одевайтесь, пойдете с нами. Вот распоряжение о вашем приводе.

- Но в чем дело? - спрашивает Агнеш, и, как ни странно, ей ничуть не страшно.

- А в том, что, несмотря на троекратный вызов в народный суд в качестве свидетельницы, вы не явились.

- Я... я? - переспрашивает Агнеш, не зная, смеяться ли ей или удивляться. - Как вы можете обо мне так говорить?

Полицейские пожимают плечами. Им дано распоряжение, вот оно -извольте идти.

От шума просыпается мать. Она босиком выбегает из комнаты и в ужасе заламывает руки. Чтобы полицейские увели из ее квартиры ее родную дочь?! Агнеш и смеется и сердится. Она советует матери спокойно ложиться, вышло какое-то недоразумение; она сейчас же пойдет в полицию, и там все выяснится.

Пять часов утра. Густой ноябрьский туман плотно окутал дома. Агнеш, зябко поеживаясь, шагает рядом с двумя полицейскими в районное отделение. Улица еще спит, только привратница смотрит ей вслед изумленными глазами.

В полицейском отделении ее «принимает» сонный дежурный. Он любезно приглашает Агнеш присесть, потом удивленно вскидывает на нее взгляд.

- Привет, Агнеш!

- Привет, Карчи! Вот те на!..

Карчи Берень, дежурный лейтенант, смеется.

- Чему ты удивляешься? Все в Мадисе знают, что я поступил в полицию. А ты? Чего хотят от тебя?

- Это и я хотела бы знать, - отвечает Агнеш и смотрит на посерьезневшего, возмужавшего Карчи Берень. Вот кем заделался юный рифмоплет!

- Подожди-ка, я загляну в дело... Ты не явилась для дачи свидетельских показаний?

- Послушай, я говорю совершенно серьезно: я никогда не получала никакой повестки.

- А может быть, кто-нибудь другой принял их от твоего имени?

- Не может быть.

- Тогда это - девять тысяч восемьсот семнадцатое.

- Что?

- Девять тысяч восемьсот семнадцатое свинство.

- Не понимаю.

- Охотно объясню тебе. Ты бывала на заседаниях народного суда?

- Нет, ни разу.

- Если есть охота слушать, то я расскажу тебе, как это выглядит. Агнеш рассмеялась.

- У меня столько свободного времени, сколько вы мне здесь дадите.

- Сие от меня не зависит, - оправдывался Карчи. - Если бы дело только за мной, я сказал бы тебе: отправляйся домой и ложись спать... Словом, в народном суде ежедневно разбирают две дюжины дел. Вернее, разбирали бы, но... половина вызванных свидетелей не приходит.

- Ну, если так вручают повестки...

- Так, а то и хуже.

Карчи Берень встал и, заложив руки в карманы, принялся расхаживать взад и вперед по комнате.

- Ты пойми, Агнеш: наша обязанность - поддерживать порядок, преследовать преступников. Вообрази, сколько происходит краж, ограблений. Подумай о множестве молодых парней и девушек. В течение нескольких лет не было нормальной учебы, одни воздушные тревоги, фронт, бегство... Голодные, они усваивали от наших нилашистских друзей то, что достаточно иметь оружие -остальное ты приобретешь с его помощью. А что теперь с этими ребятами? Вы на заводах и в университете знаете только работу, стройку. А наш долг, наша обязанность - ограждать вас от всяких преступлений и опасностей... Господа реакционные министры, конечно, не посмеют сказать, что мы не нужны, что не нужна демократическая полиция. Они просто- напросто делают из нас курьеров и посыльных.

- А что будет со мной?

- Тебе, Агика, я дам хорошую книжку, ты посидишь вон в том кресле, а в десять часов полицейский отведет тебя на заседание суда; там он тоже будет по всем правилам следить за тобою, чтобы, пока не придет твоя очередь давать свидетельские показания, ты не смылась. Что поделаешь? Если тебя это не устраивает, можешь подать жалобу дежурному прокурору или написать в газету.

- И напишу... Потому что это издевательство!.. В десять часов начинается заседание, а в пять часов вы поднимаете меня с постели. Хотя с восьми до десяти я могла бы еще быть в университете.

Карчи Берень засмеялся:

- В пять утра? Мы еще пощадили тебя, так как ты молодая женщина и за тобою нет преступления... А ты думаешь, если полиция днем пойдет по квартирам, чтоб привести нужных ей людей, она застанет кого-нибудь дома?

- Да ты хоть по крайней мере скажи, кто тот прохвост, который распорядился о моем приводе.

Карчи просмотрел кипу документов.

- Ты сегодня с ним встретишься, он будет вести заседание. Доктор Рабаи, председатель народного суда. Послушай, если хочешь спать, приляг на диван, я дам тебе одеяло. Могу угостить хлебом со смальцем.

В дверь постучали.

Вошел молодой полицейский в штатском с красно-бело-зеленой повязкой на рукаве. Он доложил, что задержали и привели на допрос участников уличной драки.

- Мне выйти? - спросила Агнеш.

Карчи Берень расхохотался.

- То есть как это выйти? Ты снова забыла, что ты здесь пленница, с твоего милостивого разрешения.

- Тогда прикажи запереть меня в камеру, ладно?

- Ну, нет, так далеко мы не зашли. Однако, кроме шуток, оставайся преспокойно здесь. На вот, возьми, пожалуйста, одеяло и спи.

- Я все равно не смогу заснуть, - заявила Агнеш, а через минуту уже спала; спала она до тех пор, пока Карчи Берень не разбудил ее.

- Агнеш, пора на заседание суда.

- Карчи, сделай одолжение, позвони в редакцию «Свободной печати», пусть передадут Кати Андраш, чтобы она, если сможет, пришла на судебное заседание.

- Ага, боишься, что без нее тебя определят на казенные харчи и квартиру, не так ли? Ладно, порядок. Вызову Кати. До свидания.

Полицейский оказался обходительным парнем; в трамвае, сидя рядом с Агнеш, он делал вид, что они случайно оказались вместе. Тем не менее это была кошмарная поездка. Когда они вышли на улице Марко, моросил мелкий холодный дождь; они шагали по лужам. Агнеш готова была заплакать. Вообще-то все чепуха: и привод и свидетельские показания - пустая формальность. И все же она чувствовала себя ужасно. Чтобы теперь, через год после освобождения, ее сопровождал полицейский, чтобы тот строй, ради которого она живет, пусть даже одно мгновение, но держал ее под арестом?! Она едва сдерживала желание побежать стремглав, помчаться по улице Марко, через площадь Лайоша Кошута и броситься в Дунай, погибнуть, но не переживать этот позор... Словно в кошмарном сне поднималась она по мрачной лестнице здания, видела и не видела неприветливые высокие двери, суетящихся людей, арестованных, шагающих в окружении охраны, бледных, расстроенных свидетелей. «Как трудно, наверное, быть судьей», -подумала она при виде всего этого. Агнеш впервые в жизни была в суде. В коммерческом училище она, правда, изучала право, могла цитировать из Трипартитума целые страницы, знала, какие законы издали Кальман Книжник и Мария Терезия, как надлежит поступать с неплательщиком векселей, разбиралась в том, что такое сервитут и как протекает судебное разбирательство уголовного дела, но никогда не смогла бы представить себе, какие чувства обуревают того, кто сидит на скамье подсудимых, что чувствует прокурор, когда формулирует обвинение, каковы ощущения свидетеля, приведенного в суд через полицию. А как будет хорошо, когда отпадет нужда в судах, когда человек не сможет посылать в тюрьму или на смерть другого человека; если бы можно было уже сейчас отрешиться от подобных приговоров, смыть грязное пятно фашизма, восстановить справедливость во имя тех, кто безвинно пролил свою кровь... Однако зачем понадобилось приводить ее в суд!?

- Второй этаж, тридцать первая комната, - проговорил полицейский, -прошу пройти сюда.

На втором этаже, не доходя до тридцать первой комнаты, коридор расширялся. Там под окном стояла длинная скамья, на которой, впрочем, никто не сидел. Зато много людей толпилось в дверях зала заседаний - читали вывешенный листок, на котором излагался порядок разбора дел: в восемь часов - дело об антинародной деятельности доктора Золтана Файда, в одиннадцать часов - разбор дела об антинародной деятельности Эмиля Паланкаи младшего.

- Ну, это будет продолжаться до вечера, - убежденно сказал полицейский.- Садитесь, пожалуйста.

Агнеш села, осмотрелась, но тут же мучительно покраснела: перед доской объявлений стояли ее знакомые: доктор Ремер, разговаривавший с Татаром, и Тибор, при виде которого у Агнеш остановилось дыхание. Она готова была провалиться сквозь землю. Так встретиться с Тибором! Под надзором полицейского.

Тибор тоже заметил ее и уже издали закивал ей.

- Целую руку, Агнеш. Могу я подсесть к вам?

- Если разрешит товарищ полицейский. Я ведь - узница. Полицейский усмехнулся

- Не принимайте, пожалуйста, так близко к сердцу эту пустяковину. Вот сейчас господин председатель распишется, что принял барышню, и я сразу уйду.

- Вас «продали»? - весело поинтересовался Тибор. - Колоссально!

- Хоть вы-то уж не злите меня, - проговорила Агнеш, но тут же рассмеялась: - Этот привод объясняется тем, что я не явилась как свидетельница, несмотря на неоднократные вызовы.

- У меня дела обстоят получше. Мне четыре раза морочили голову -вызывали на заседание комиссии по чистке и проверке нашего банка, но заседание систематически откладывалось.

- Пусть меня только вызовут... первое, что я сделаю, - это потребую записать в протокол мою жалобу.

- Где уж там жалобу подавать? Когда до вас дойдет очередь, будет уже половина второго, если не половина третьего, а то и больше. Вы проголодаетесь, вас будет мучить жажда, и вы обрадуетесь, если сумеете быстро освободиться. На все вопросы вы будете отвечать: «Не знаю», «Я там не была», «Это меня не касается».

- Не стану я так отвечать! Даже если меня продержат до завтрашнего утра, я и тогда потребую занести мою жалобу в протокол.

- Примите уверения в совершеннейшем к вам почтении, если вы так сделаете. Но я не верю в это. Вы знаете, какой это старый трюк запугать, ожесточить, истомить свидетелей обвинения?

Агнеш в глубине души сознавала, что Тибор прав, но ее обуревало неприятное чувство. Разумеется, ведь и «мы» ругаем то, что порочно, что плохо. «Мы» - это Мадис, студенты, Яни Хомок и ему подобные. Но ругаем как-то по-иному, хотим иного. Настороженным ухом Агнеш улавливала в голосе Тибора нотки отчужденности. Тибор не столько осуждал то плохое, что было в народном суде, сколько высмеивал все, выступал против всего. Агнеш было больно сознавать это, сначала она злилась, потом стала защищать неприветливый суд, куда ее привели - спору нет - насильно.

- Вы только посмотрите, Агнеш, что творится здесь именем народа? Прошу прощения, товарищ полицейский, вы курите?

- Спасибо, - отозвался полицейский, но не протянул руки к портсигару Тибора. - Сейчас я воздержусь.

- Но арестованную я могу угостить булочкой с сыром?

- Пожалуйста.

- Благодарю, я не голодна.

Тибор пожал плечами, сел на подлокотник коричневой деревянной скамьи и продолжал рассуждать.

- Нужно разделаться с преступлениями фашизма. Правильно, однако как это выглядит в действительности? Подлые дела Салаши или Имреди всем известны, равно как и преступления полковника Мураи, который пустил «в расход», наверное, человек пятьсот. Но с ними уже покончено. А вот привлекают к ответственности парня из охранной роты, который на Украине загонял на деревья евреев из рабочих рот и до тех пор не разрешал им сойти, пока, замерзшие, они замертво не сваливались сами. Ведь тот парень может выставить двадцать свидетелей, которые подтвердят, что втайне он разрешал им продавать хлеб личному составу рабочих подразделений, что, кроме того, он достал для троих отпускные листы и что жена его прятала у себя на квартире дезертиров. Вы, Агнеш, были в Пеште во время осады и кое-что могли видеть сами. Двенадцати-тринадцатилетние мальчишки с оружием в руках конвоировали людей, мучали и потом убивали их. А теперь что нам с ними делать? Повесить их? Как будто нельзя. А ведь они убийцы. Или сказать: «Все в порядке, сынок, возвращайся-ка в школу»... И этого нельзя. А свидетельские показания? У каждого нилашиста был свой еврей, у которого он не стал отбирать подштанники и которого он пригласит в качестве спасительного свидетеля. А вконец запутанные отношения? Люди отправляют друг друга в тюрьму за то, что в прошлом враждовали между собой -соседи по квартире, должники и кредиторы, тещи и зятья, - другие выгораживают друг друга, следуя правилу: «Сегодня ты меня, а завтра я тебя», либо потому, что были сообщниками в неблаговидном деле, или же как старые друзья, члены одной и той же партии... Если кого-нибудь «накроют» при ограблении магазина, он получит пять лет, а если кого-то другого не смогли уличить в том, что он содрал кожу с тридцати живых партизан, то его назначат начальником отдела в министерстве юстиции...

- Разумеется, это совсем не так, правосудие не может основываться на том, что преступление не наказуемо, если преступник не пойман с поличным. Если тонет корабль, то капитан спасательного судна не вправе сказать: «Я не стану вытаскивать из воды ни одного человека, ибо всех я все равно не смогу спасти; а вдруг мы растратим наши силы на самых никчемных людей».

- Ух, ну и научились вы спорить! И все же поверьте мне, что родственники и друзья обелят начисто Паланкаи, а с вами для того проделали эту комедию, чтобы отбить у вас охоту сказать о нем невзначай что-нибудь плохое...

- Вы тоже свидетель?

- Избави бог. Я не вмешиваюсь ни во что. Я пришел сюда исключительно ради дядюшки Императора, так как после окончания судебного заседания мы вместе с ним и управляющим фирмы Татаром должны будем зайти в Национальный банк для обсуждения девиз. Вот, скажем, управляющий фирмы Татар. О нем, наверное, не каждый знает, какой он подлец? Но для лондонцев он кое-что сделал, например...

Тут он скосил глаза на полицейского, потом одумался.

- Словом, Император получил письмо, что, дескать, то, что было, то прошло, а Татар как управляющий необходим. И с тех пор они лучшие друзья. Кстати, когда вы были последний раз в конторе?

- Очень давно. В августе я ушла с работы и с тех пор больше не была там.

- Вы знаете, что Анна Декань уехала в Лондон?

- Нет, не знаю.

- Благодаря Марике Эдженси. Домашней работницей.

- Что, эта девица с ума сошла?

Тибор рассмеялся.

- Бог ты мой. Марика Эдженси зарабатывает на каждой венгерской девушке пять-шесть фунтов стерлингов. За эту плату она доверительно нашептывает каждой, что в Лондоне прислуга считается чуть ли не членом семьи. Представьте себе: стать почти что членом семьи в доме чистокровного англичанина! Работы очень мало, ибо лорды и леди, поедая свои завтраки, предпочитают пользоваться руками, не желая грязнить посуду и утруждать Марик. Кроме того, в каждой английской семье есть высокий блондин лет двадцати восьми, Фред или Тед, который обязательно влюбится в Марику, и страдающая печенью девяностопятилетняя Кэтти Оунт или Бэтти Оунт, которая оставит милой венгерской девушке свое имение в Старом Уэльсе... И в конце концов куда милее драить шваброй пол в Лондоне, чем быть бухгалтером или счетоводом в Будапеште. Разве не так? В Лондоне шесть миллионов жителей, и там люди ходят не по какому- то Кольцу Терезии, а по Пикадилли, и даже трехлетний лондонец знает по-английски больше, чем двадцатитрехлетняя Анна Декань... Погодите-ка, Агнеш, я узнаю, что возвещает там эта томная жирафа...

«Томная жирафа», долговязая очкастая женщина, стояла в дверях зала заседаний и крикливо вопрошала, почему свидетели по делу Паланкаи не спустились в восьмую комнату первого этажа, хотя им должно быть хорошо известно, что судебное заседание состоится там.

- Откуда нам знать? - вкрадчиво спросил Тибор.

Однако «жирафа» не ответила, а, повернувшись на каблуках, захлопнула за собою дверь.

Татар и доктор Ремер заспешили вниз по лестнице; они даже не обернулись и не поздоровались с Агнеш. Тибор выждал, пока полицейский «для верности» переспросил, спускаться ли им на первый этаж, и пошел вместе с Агнеш.

На первом этаже, у входа в зал заседаний, уже ожидала целая очередь знакомых и незнакомых лиц. Гизи Керн и Тери Мариаш радостно кинулись к Агнеш.

- Меня с почетным эскортом доставили на прошлое заседание, -сообщила Мариаш, - но заседание отложили. Я настояла, чтобы мою жалобу занесли в протокол.

- Я попросила связаться с редакцией «Свободной печати» и передать, чтобы Кати Андраш, если сможет, пришла сюда - пусть она опишет все это свинство.

Гизи засмеялась.

- Легче дышится тому, у кого есть друг на Олимпе. Ты думаешь, газета заступится за каждого, кого незаконно тащат в полицию? Любопытно, как будет защищаться Паланкаи, оставаясь на свободе или под стражей? Ведь пока что ты одна под надзором полиции...

- Свидетели по делу Паланкаи, заходите! - объявил служащий по залу. Полицейский встал.

- Прошу следовать за мной.

Агнеш в кинофильмах видела судебные залы: за высоким столом восседали судьи в мантиях. Вместо просторного зала ее ввели в тесную служебную комнату.

За длинным столом, покрытым зеленым сукном со следами чернильных пятен, сидели члены суда. Низенький мужчина, очень старый и беззубый, протянул руку за повесткой.

Полицейский доложил.

- Ах так, ну, конечно, - зашамкал беззубый, которого остальные величали господином председательствующим.

- Прошу меня выслушать, я протестую против этого привода, -заявила Агнеш. - Пожалуйста, занесите в протокол...

Председательствующий пожал плечами.

- Меня не интересует ваш протест.

- Я гражданка свободной Венгрии. Никто не имеет права поднимать меня на рассвете и вести в полицию, то есть вести силой, как какого-то преступника. Я протестую против злоупотребления официальной властью.

- Вы не явились, несмотря на три повестки.

- Я не получала никаких повесток. Иначе, могу вас заверить, я явилась бы, даже получив извещение на видовой открытке.

- Прошу вас, не будем изощряться в остроумии.

- Я не собираюсь изощряться в остроумии. Но я считаю возмутительным, что без всякого предварительного оповещения или уведомления меня приводят в полицию и вынуждают оставаться в этом заведении целое утро, тогда как мне надо быть в университете. Я хочу видеть предыдущие повестки.

- Вы не имеете права требовать это.

- Нет, я, несомненно, имею на это право.

- Свидетель имеет право на это, - заметил сидящий с правого края молодой человек.

Председательствующий пожал плечами.

- Пожалуйста.

И он протянул Агнеш три повестки.

Агнеш взглянула на белые бумажки и возмущенно воскликнула:

- Но ведь... на этих двух нет даже расписки лица, принявшего их! Здесь и слепому ясно, что их никогда не вручали.

- На третьей есть, - с невозмутимым видом проговорил председательствующий.

- Да, но это не моя подпись.

- - Я не специалист-графолог.

- Но здесь стоит не моя фамилия: «Приняла Анна Пензеш».

- Это наверняка ваша соседка, - сказал председательствующий, начиная нервничать.

- У нас в квартире нет соседей. Да и в доме не проживает женщина, которую звали бы Анна Пензеш. Итак, я не получила и не могла получить никакой повестки. Следовательно, мой привод незаконный.

- Это уж мне позвольте знать, законный он или нет.

- Да, но если подпись не моя...

- Это нас не интересует.

- С таким же успехом человека можно расстрелять по обвинению в дезертирстве из армии на том основании, что кто-то другой принял его повестку о мобилизации.

- Могут и расстрелять.

- Прошу занести мою жалобу в протокол.

- Вы мне указываете, что я должен заносить в протокол.

- Я требую, чтобы в протокол занесли жалобу о том, что мне нанесено оскорбление.

- После судебного заседания вы имеете право подать свою жалобу дежурному судье.

- И подам.

- Пожалуйста, а сейчас выйдите в коридор и подождите, когда до вас дойдет очередь, - отрезал председательствующий Рабаи и повернулся к полицейскому. - А вы можете идти.

Было уже далеко за полдень, когда началось заседание. «Тибор окажется прав», - подумала Агнеш, все с большей и большей неприязнью оглядывая коридор народного суда. Сумрачный, грязный коридор, высокие коричневые двери, суетящаяся, переговаривающаяся и перешептывающаяся людская масса, толчея - все это вызывало разочарование. Агнеш так представляла себе народный суд: в огромных мраморных залах сидят лучшие представители народа и вершат суд над преступниками свергнутого режима. Тем, которые совершили тяжелые преступления, они выносят приговор на основании суровых и справедливых законов; те же, чьи руки не запятнаны кровью, раскаявшись, просят, чтобы общество вновь приняло их в свою среду и дало возможность искупить свои преступления. Вместо шамкающего беззубого председательствующего она представляла величественных судей... «Разумеется, я потому все это чувствую, что со мной так по-свински обошлись; но как я могу относиться с доверием к их суду и приговору, если они распорядились о моем приводе на основании неотправленных даже повесток?»

- Агнеш, пойди-ка сюда.

Гизи Керн схватила Агнеш за руку и потянула к нише одного из окон. - Сообщаю тебе, что наше предприятие отказалось от своего иска против Паланкаи.

- Не валяй дурака.

- Именно так: взяли обратно. И, кроме того, адвокат Паланкаи - он же зять Татара. Вот он и посоветовал отказаться, ибо боялся, что Паланкаи потащит за собой и Татара. А Татар поклялся: если попадет в беду, он расскажет все о шведском экспорте и о валютной субсидии и посадит рядом с собою и Ремера. Тогда Император подал новое заявление, в котором утверждает, что заводская автомашина никогда и никуда не пропадала, что Паланкаи не ходил в нилашистской форме, Карлсдорфер под присягой показал в полиции, что в него никто никогда не стрелял. С рождественских праздников он лежал в подвале с воспалением легких... Кроме того, они раздобыли врачебную справку, согласно которой Эмилька страдает больным воображением и поэтому выдавал себя за важного нилашиста, хотя в действительности никогда не занимался политикой. Эмилька тоже взял назад свои показания, данные в полиции...

- Из этого следует?..

- Из этого следует: что бы ни говорили о Паланкаи ты, или я, или Тери, его все равно оправдают и он попадет в рай. К слову сказать, Император уже обменялся письмами с Паланкаи старшим по вопросу каких-то экспортных поставок в Швейцарию и Италию. Если тебе не известно, то знай, что своим сегодняшним приводом ты обязана Татару: это он так устроил, что тебе трижды не вручались повестки, а на четвертый раз тебя привели с полицейским. Это -чтобы у тебя было получше настроение.

- Но тогда к чему вся эта...

- У нашего барича Эмиля будет письменное свидетельство о том, что он демократ. А у Татара и Ремера удостоверения, что они выполнили свой патриотический долг и передали народному суду имевшиеся в их распоряжении документы об антинародных преступлениях. Когда-нибудь они еще могут сыграть на этом.

Время близилось к трем, и Агнеш, у которой голова кружилась от голода, вся кипела от ярости. Мало того, что ее привели сюда в пять утра, она еще, пожалуй, опоздает на вечерние практические занятия по анатомии!

- Гизелла Керн!

Ну, наконец-то. Гизи вызвана; теперь уж и ее скоро вызовут на допрос. Коридор опустел; Тибор тоже вошел в зал, чтобы послушать. Агнеш прохаживалась перед дверьми зала суда, ей было слышно каждое слово.

«Это запрещается», - подумала она и все же с любопытством прислушивалась.

- Не было ли между, вами тяжбы или вражды, не состоите ли вы в родственных отношениях?..- бубнил, шамкая, председательствующий.

- Нет.

- Предупреждаю вас, что вы обязаны показывать только чистую правду. За ложные свидетельские показания закон.

- Понимаю, - слышит она голос Гизи.

- Видели ли вы Эмиля Паланкаи в нилашистской форме?

^- Да.

- Сколько раз?

- Несколько раз.

- А точно?

- Не знаю.

- Итак, свидетельница не знает, видела ли она Паланкаи в нилашистской форме.

- Прошу прощения, я этого не говорила. Я видела его в нилашистской форме, но не знаю, сколько раз.

- Уверены ли вы в том, что эта форма была нилашистской?

- Мне так кажется.

- Вам кажется или вы уверены?

- Мне кажется.

- Почему вам так кажется?

- Потому что она была из черного сукна, а на рукаве - повязка со скрещенными стрелами.

- Откуда вы знаете, что это была нилашистская нарукавная повязка?

- Потому что и остальные нилашисты носили такие же.

- А вы знаете по именам и каких-либо других нилашистов?

- По именам нет.

- Итак, свидетельница не была знакома с нилашистами, а следовательно, не может определенно сказать, какова нилашистская форма.

- Нет смысла мусолить это; здесь есть более важный вопрос, -проговорил глубокий мужской голос. - Знали ли вы о том, что Паланкаи в рождество хотел оставить Будапешт?

- Никак нет, на рождество я не ходила в контору.

- Благодарю, больше у нас вопросов нет. А у вас, господа?

- Нет. Нет. У меня тоже нет.

- Обвиняемый, желаете ли вы спросить что-нибудь у свидетельницы?

- Да. Желаю. - И Агнеш через дверь с изумлением узнала немного охрипший голос Эмиля Паланкаи.

Мгновение было тихо. По-видимому, Гизи была несколько удивлена.

- Что вы хотите спросить у меня?

- Гизике, помните? Вы хотели учиться дальше, но вам мешало происхождение. Помните, я дал вам на время учебник латинского языка и свои университетские конспекты по философии, не так ли?

- Верно. Вы одолжили мне еще и учебник по математике. Но я не понимаю, почему это так важно сейчас?

- Это весьма важно, - вновь услышала Агнеш голос председательствующего Рабаи. - Это доказывает, что господину Паланкаи были присущи редкостные общественные добродетели, демократические взгляды, что он не был заражен антисемитизмом... Свидетельница может идти. Дознание мы на этом заканчиваем, других свидетелей мы допрашивать уже не будем. Слово за господином прокурором.

«Вот перед нами стоит молодой человек, почти юноша. В чем его преступление? Ни в чем. Он был лишь статистом в опереточном спектакле, где все танцевали, кружились, кутили, неистовствовали. В чем же наша задача, досточтимый народный суд? Воспитание и прощение...»

- Не сердись, Агнеш, мне только сейчас передали твою просьбу, -услышала Агнеш совсем рядом. Она обернулась. Сзади стояла Кати, слегка запыхавшаяся. - Я бежала.

- Ты прелесть, Катика, но Паланкаи оправдывают уже и без твоего вмешательства.

- Этого нилашиста, о котором ты столько рассказывала в шляпном салоне? Потрясающе!.. Но в этом деле мы вряд ли что сможем предпринять. Пошли, Агнеш.

- Я подожду остальных. Здесь Гизи Керн - ее тоже вызвали, -поспешно добавила Агнеш и покраснела. - А потом я должна спросить у судьи, могу ли я наконец идти, чтобы меня снова не привели под конвоем.

- Я зайду к дежурному судье, он во второй комнате бельэтажа; там я подожду тебя, ладно?

А тем временем в зале заседаний уже отзвучала речь обвинителя. Выступил и защитник, который изложил все то хорошее и прекрасное, что полагалось сказать защитнику. Был подчеркнут мужественный характер Паланкаи, который, стремясь к исправлению своих заблуждений, ушел в демократическую армию. Он любящий и верный сын своей матери. Успешно учится в университете. Нам нужна такая молодежь... «Словом, через возмещение ущерба и исправление - к высокой награде и назначению на должность статс-секретаря», - прошептал Тибор Кеменеш Терезии Мариаш.

Воспользовавшись правом последнего слова, Паланкаи подчеркнул свою невиновность, после чего председательствующий Рабаи объявил перерыв. Агнеш подбежала к нему.

- Ах да, вы можете идти. Если вам угодно, можете подать жалобу. Дежурный судья немедленно принял Агнеш Чаплар и Кати Андраш.

- С товарищем Андраш мы старые друзья. Каким ветром вас занесло?

- По вопросу жалобы, - проговорила Агнеш, красная, как пион.

- Прошу садиться, мы сейчас же составим протокол. Почему вы так расстроены?

Агнеш прорвало:

- В пять часов утра меня подняли с постели, а сейчас - три четверти четвертого. Мне загубили целый рабочий день, а во мне даже не было необходимости. И вообще для меня ясно - если бы я пришла не с Кати, то вы тоже не были бы со мною так любезны.

- Агнеш!.. - ужаснулась Кати.

Судья расхохотался. Это был уже пожилой человек, с седыми, как снег, волосами, костистым лицом. Правда, у него были здоровые неиспорченные зубы и темно-голубые глаза, не нуждающиеся в очках, и от этого он казался еще молодым.

- Расскажите по крайней мере, что у вас на душе. Поверьте мне, если бы вы пришли и одни, я все равно сделал бы все, что вы потребовали бы. После того, что вы сказали, я не вижу оснований восхищаться народным судом. Но знаете, барышня Чаплар, в девятнадцатом году, когда вас еще и на свете не было, я уже был студентом юридического факультета. И с тех пор я все ждал, чтобы наступило такое время, при котором у нас будут судить не на основании изъеденных ржавчиной кодексов Вербеци, и наше правосудие перестанет означать защиту привилегий и освящение эксплуатации бедных. В течение нескольких недель нельзя осуществить смену всего государственного аппарата. И в нем много приверженцев старого режима. Если еще находится такой состав суда, который плохо работает, мы так или иначе должны разоблачать его, но все судопроизводство... Вы кто по специальности?

- Я студентка медицинского факультета.

- А врачи все честные?

- Ой, да что вы!

- И, однако, вы не станете утверждать, что каждый врач только в том случае по-серьезному займется пациентом, если последний приведет с собой корреспондента газеты...

- Простите меня, я вела себя так необдуманно. Прощаясь, судья протянул ей обе руки.

- Вашу жалобу мы срочно рассмотрим. И я обещаю, что мы не будем поднимать вас в пять часов утра, чтоб сообщить вам ответ.

Когда они спускались по лестнице, Агнеш подмигнула Кати.

- Сейчас последует сентенция, не так ли? Что я и теперь опрометчива в суждениях...

- Не я это говорю, ты сама это сказала, - рассмеялась Кати и дружески подтолкнула в бок Агнеш.