Море-2

Водораздел

Помнишь ли ты еще, что такое водораздел, Агнеш? А школу, а третий «Б», зеленые парты, школьную карту, уроки географии? Помнишь ли ты, как в открытые окна класса вливался весенний воздух, помнишь ли, как ворчливым голосом старый учитель Вэрэш говорил о водоразделе? А помнишь, как ты рисовала дома ярко-зеленые вершины гор, густую зелень переплетающихся ветвей, приветливые ели, грибы красными шляпками, цветы. Рисовала ты и бурлящую реку с белыми барашками, камни, покрытые у воды бархатистым мхом, рисовала бурные потоки, навеки расставшиеся друг с другом; тронулись в путь вместе, а потекли врозь, и бегут, бегут они теперь вперед каждый по новому руслу, навстречу неведомой судьбе. Помнишь ли ты, Агнеш, как образуется водораздел? И еще слышала ли ты что-нибудь, кроме стука собственного сердца в тот миг, когда с горящими глазами, дрожа от слабости и всхлипывая от счастья, ты поворачивала ключ в замке и открывала дверь твоего старого жилища?

Агнеш рассталась с Кати Андраш на улице Ракоци ранним утром, а домой она добралась, когда уже сгущались сумерки. Привычным движением нашла она на стене выключатель и повернула его. Однако передняя не осветилась. Электричества не было.

Январский вечер. Ужасный холод. Сквозь разбитые окна врывается ветер. Милая сердцу тюлевая занавеска висит порванная, грязная, закопченная, как прошедшее сквозь битвы боевое знамя.

«Я дома, дома»...- повторяет Агнеш, но слова не радуют ее. На кухне холодная плита, на тарелке несколько картофелин, проросших, высохших, одна из них очищена. Рядом нож и кучка окостенелой, сморщившейся от мороза кожуры. На кухонном шкафу в закрытой банке заплесневелое варенье. Луч карманного фонаря Агнеш шарит по комнате. Круги яркого света пробегают по стенам, полу, мебели... Нет, это не тот дом, о котором она мечтала, в который жаждала вернуться. Холодные стены и мебель...

Где сейчас мама с ее красивыми, гладко причесанными, чуть тронутыми сединой волосами? Где отец с его рокочущим смехом, где Карчи? Так и кажется, что он только что начал бриться и с белым от мыльной пены лицом тихо крадется, чтобы мазнуть ей помазком щеку. Где Ферко, всегда с ног до головы в масле и копоти, вечно занятый своими физическими опытами и не расстающийся с лобзиком? Где все они? Агнеш вспомнилась игра с черешней в июньские дни: мама ставит на стол полное блюдо черешни и отделяет по горсти каждому - Агнеш, Карчи, Ферко, и каждый, как когда-то в детстве, считает ягоды. Что за чудо - во всех трех тарелках поровну! Если сорок три на одной, то и на других двух по сорок три, если на одной тридцать семь, то и на других по столько же, если сто - то по сто. «Как ты это делаешь, мама?» - «А я одинаково люблю всех троих», - говорит мама в ответ. Они пытаются сделать то же, но только мамины пальцы могут так поровну, никого не обидев, разделить черешню. «Как мало я думала о тебе, мама», -упрекает себя Агнеш, и в холодной кухне слышится ее плач. Теперь она понимает: «Дом, это когда все вместе, только все вместе...»

На кровати замерзшая дотверда перина. На одеяле куски штукатурки, пыль, осколки стекла. Агнеш кое-как стряхивает с кровати мусор и голодная, озябшая ложится в постель. Она натягивает на себя все одеяла, но озноб не проходит, стынут руки и ноги, никак не удается заснуть. А за окном грохочет артиллерия. Окруженные фашистские части в отчаянии атакуют освобожденный пештский берег. Из крепости стреляют по жилым домам. Огромное -желтое здание ратуши полыхает огромным, уходящим в самое небо факелом. Снаряд попал в часовню больницы Рокуш, бомба разнесла одну из палат и комнату, где принимались роды. Вот начинает оседать, потом с шумом обрушивается стена, вокруг поднимается облако пыли, слышатся вопли. «Все, наверное, внизу, в убежище, может быть, я одна... одна во всем доме», - думает Агнеш в полусне и снова мысленно прослеживает свой путь домой. Ночь окрашена пламенем пожара, и Агнеш кажется, словно она все еще тащится по Музейному проспекту, подходит к груде развалин; это место когда-то называлось площадью Кальвина. Она ищет старый фонтан, универмаг Феньвеш и в конце проспекта Таможни - мост Франца Иосифа. Но нет универмага, нет фонтана, нет моста... Это как будто улица Юллеи, господи, улица Юллеи! Брошенные винтовки, убитые лошади. Женщины, мужчины перочинными и кухонными ножами, пилами режут на куски, рвут синее замерзшее лошадиное мясо. Кромсают твердую шкуру, вытаскивают кишки, ломают ребра, глаза их горят, рты полны слюны - так бы и вцепились зубами в сырое мясо...

А по развалинам ковыляют люди, таща узлы и корзины, толкая и волоча ручные тележки и тачки. Как будто весь город переезжает на новое место. Спотыкаются, падают, садятся и плачут от собственного бессилия. Какая-то женщина, тяжело дыша, взбирается на развалины, затем робко кладет на снег свой скарб: кастрюлю, несколько поленьев - и с пустыми ручками бредет дальше. Сделав несколько шагов, словно одумавшись, возвращается и снова поднимает с земли свою кастрюлю,

В разбитых, сгоревших магазинах, забыв обо всем, сотнями рыщут люди. Взбираются на сохранившиеся кое-где полки и судорожно хватают чудом уцелевшие богатства: уксус, бумагу от мух, ванильный порошок. Во сне Агнеш снопа попадает на площадь Надьварод. Обессиленная, садится она на поваленную каменную ограду. К ней приближается мужчина лет тридцати - тридцати пяти. На нем потрепанное клетчатое пальто и бирюзового цвета женская шаль. В руках у него банка из-под варенья. Над банкой клубится пар. Он несет суп. Горячий суп. Шагает он медленно, осторожно, кажется, будто он плывет среди обломков, выступает так торжественно, словно хочет принести суп в жертву богу. На углу площади, где когда-то была трамвайная остановка, сидит женщина. Сидит на узле, брошенном на голую землю. И кормит пустой грудью ребенка. Возраст младенца установить невозможно. Костлявыми пальчиками хватает он бескровную грудь матери. Женщина всхлипывает, поднимает глаза. Взгляд мужчины, несущего суп, встречается с ее взглядом. Мужчина еще теснее прижимает к себе банку, еще осторожней переставляет ноги, но он не может оторвать взор от запавших глаз кормящей женщины, от судорожно цепляющейся за грудь детской ручки. Он наклоняется к женщине, протягивает ей банку с супом: выпейте немного.

В витрине магазина сидит мужчина с растрепанной бородой. Сидит неподвижно, только ветер раскачивает его солдатскую сумку, Агнеш даже затошнило от ужаса. Стеклянные глаза мужчины смотрят на нее, смотрят в упор, не моргая. Мертвец.

Агнеш хочется бежать, спастись от этого ужаса, громко закричать. Что стало с городом? Кто построит все то, что сейчас разрушено? Сколько болезней, сколько голодных, какие страдания ждут оставшихся в живых?

На мгновение Агнеш просыпается. Все еще ночь, непрерывно и глухо гремят орудия. «Но я ведь дома, в своей постели...» Словно иглой, кольнуло в сердце радостное чувство. Она наконец согрелась в кровати, в этом уютном гнездышке во тьме военной ночи. Агнеш опять засыпает.

К утру гул орудий смолк. Сквозь жалюзи проникает свет. Агнеш вскакивает с кровати и распахивает ставни.

Голубое небо. Безоблачное, ярко освещенное солнцем небо. И в лучах этого утреннего света преображается все вокруг.

Агнеш обходит комнату. Взволнованно перебирает она книги на полке, поглаживает мамину швейную машину, покрытую вязаным покрывалом, перелистывает школьные тетради Ферко. Мебель, отцовский ящик с инструментами, старые картины на стене... Ведь вернутся же домой мать, отец, оба ее брата. Как счастливо они все заживут!

В нее вдруг вливаются силы, и она с удовольствием берется за дело. В подвале в одном кране есть вода. Агнеш берет ведро и становится вместе с другими в очередь.

- Больше половины не наливайте, - советуют ей соседи.

- Что, мало воды?

- Нет... вы не в силах будете дотащить ведро.

И правда, даже полведра воды трудно нести, и, как ни осторожно она несет, все равно выплескивается. Но зато у нее есть теперь вода для питья, есть чем умыться! Соседи дают ей несколько спичек, во дворе в куче мусора она находит несколько щепок. Надо попытаться растопить плиту. Но щепки не хотят гореть. Кухня полна дыма. Промерзшая, полуразрушенная труба не дает тяги. С тех пор как провели газ, плиту ни разу не растапливали, а это, пожалуй, было лет десять назад. Кладовая пуста. Немного фасоли, может, с полкилограмма муки, на дне банки слой жира с палец толщиной, несколько луковиц - вот с чем приходится ей начинать хозяйничать. Сварив постный суп, она тут же съедает его прямо из закопченной кастрюли. Только в полдень она принимается за уборку. Собирает в совок куски штукатурки с пола, стирает пыль. Агнеш не успевает за -кончить уборку, как дом снова содрогается от взрыва, опять опадает штукатурка, рвется промасленная бумага, которая заменяет в оконных рамах стекло. Она нашла под кроватью две целые застекленные рамы, заботливо укутанные в тряпье. Как хорошо, что она не успела вставить их в окна!

Агнеш опять охватывает отчаяние и растерянность. Как она будет жить одна? Кто знает, сколько немцы продержатся в Буде, когда вернутся домой мать и братья?.. Там, на улицах, рвутся бомбы, и так жутко оставаться одной в покинутой пустой квартире. Наконец она не выдерживает и, набросив на себя пальто, спускается по лестнице на улицу. Может быть, удастся что-нибудь узнать, достать что-нибудь из съестного, может быть, встретить кого-нибудь, кого ищет и ждет.

Но улица такая же, какой была вчера. Г руды развалин и трупы, Дым и копоть. Небо опять заволокло тяжелыми снеговыми тучами. Нужно бежать отсюда. Спасаться, бежать без оглядки. Бежать куда-то, где светит солнце и зеленеют пальмы, где ласково шумит море и люди счастливы.

И она бредет, бредет бесцельно, среди воронок от бомб, обвалившихся стен, вырванных из земли оград. Изуродованные лица мертвых, испуганные, изможденные лица живых, голод, страдания. И где-то, со стороны площади Дэбрентеи, непрерывный гул орудий.

На степе разрушенного дома кусок белой бумаги. Это плакат. На нем темно-синие печатные буквы. Его повесили недавно - бумага совсем еще сырая.

Не верилось, никак не верилось, это было удивительно: у кого-то нашлись силы и желание в такое время печатать плакаты - варить клей и окоченевшими пальцами прикреплять их к станам, вместо того чтобы собирать среди руин для себя топливо, драться за кусок конины, толкаться в очереди за водой. Кто же они, те, что хотят навести порядок, дать совет, помочь ближнему, кто в такое время проявляет заботу о других? «Выходи из подвала... восстанавливай свой дом! Помогай разбирать развалины! Помоги спасти нашу прекрасную столицу от окончательного разрушения и голодной смерти! Венгерская коммунистическая партия».

Она читала, читала со все возрастающим волнением. Ей казалось, что слова плаката обращены именно к ней, что именно от нее ждут сейчас помощи, ждут, чтобы она восстанавливала, убирала, помогала. «А я хотела бежать отсюда, я не видела цели, будущего, не знала, где взять силы... Ну вот, и я тоже нужна».

В это трудно было поверить, но в то же время это было так естественно: тайная сила, вызревавшая под землей, в подполье, о которой упоминали только шепотом, вдруг вышла на поверхность и зовет под свое знамя, призывает к труду испуганных, растерянных людей.

«Помогай разбирать развалины!»

«Конечно, я готова помочь...» - думает Агнеш, снова перечитывая плакат. В ней сразу созрело решение: «Я пойду туда, явлюсь к ним... надо спросить, что именно нужно делать».

Агнеш сама удивилась, как быстро добралась она до Бульварного кольца и нашла там двухэтажный, видавший виды облупившийся доходный дом, к дверям которого был прикреплен лист белой ватманской бумаги. Надпись красными чернилами гласила о том, что это помещение коммунистической партии.

Никого ни о чем не спрашивая, она поднялась на второй этаж. Прямо с лестничной площадки вошла в большой зал. Несколько деревянных скамеек, два письменных стола, вешалка у стены - вот и вся его меблировка. Канцелярские столы старые, облезшие. За одним из них сидит худая женщина в очках и пишет на длинном листе бумаги колонки цифр. На другом письменном столе стоит старая пишущая машинка «Ремингтон», рядом с ней - пустая цветочная ваза. Молодой мужчина одним пальцем что-то печатает. В зале много народу, человек сто. Обстановка напоминает перрон вокзала, куда только что прибыл поезд: отдельные группы людей громкими восклицаниями приветствуют вновь прибывающих. «Шани!.. Андриш!.. Вы живы, вот здорово!..»

Агнеш никто не замечает. Некоторое время она стоит в нерешительности,у нее кружится голова от шума и беготни. Она чувствует себя чужой, никому не нужной. Но вот худощавая женщина, сидящая за письменным столом, обращает на нее внимание и приветливо спрашивает:

- Вы кого-нибудь ищете?

- Нет, но... собственно говоря...- смущенно отвечает Агнеш и подходит поближе к письменному столу. Только сейчас она замечает, что женщина в очках, пожалуй, одного возраста с ней, что ей не больше двадцати двух лет. Но в каштановых волосах ее прячется белая прядь.

- Я Ливия Бакош, - протягивает руку женщина. - Вам нужна помощь?

Агнеш от смущения краснеет. На улице все казалось таким ясным и простым, а сейчас приходится говорить, зачем она пришла сюда. Еще подумают, что ей нужна какая-нибудь справка, что она не была нилашистской... или что она и на самом деле пришла за помощью. Что же ответить? Что она увидела плакат?

К столу подходят двое молодых людей. Один из них высокий, черноглазый, одет в дождевик, на шее серый шарфик, лицо немного бледно, но, несмотря на это, он очень весело и приветливо улыбается. Второй - коренастый, рыжеватый, курносый, представился Агнеш:

- Шандор Мадяр, - а затем повернулся к Ливии Бакош, - Слыхала? Балинт наконец счастлив.

- Да? Ливия Бакош улыбнулась.

Шани Мадяр повернулся к Агнеш и стал рассказывать

- У Балинта, видишь ли, целых два месяца болел зуб, но, когда человек дезертировал из армии, да еще кое в чем замешан, не пойдешь ведь к незнакомому врачу рвать зуб... И этот бедняга каждый день до полуночи мечтал о таком времени, когда он сможет сесть в зубоврачебное кресло и попросить врача вырвать дырявый зуб. Он говорил, что будет после этого более счастлив, чем после первого свидания. Так вот только что его мечта сбылась.

Агнеш и Ливия Бакош громко рассмеялись.

- Не верю, - сказала Ливия Бакош.

Молодой человек в плаще открыл рот и показал свежую, еще кровоточащую ранку.

- Убедилась! - засмеялся Шани Мадяр.

- И не один зуб вырвали у него, а целых два. Идем мы сюда. Вдруг Балинт заметил над запасным выходом одного бомбоубежища большой красный крест. «Зайдем», - говорит он. И так быстро понесся на своих длинных ногах вниз по лестнице, что я едва поспевал за ним. В бомбоубежище виднеется фигура в очках, с красным крестом на рукаве. Балинт подбегает и говорит: «Будьте добры, выдерните у меня зуб». Доктор с улыбкой качает головой и говорит: «Нельзя, сынок, нет ни воды, ни электричества, ни болеутоляющих средств». «А щипцы есть?» - спрашивает Балинт. «Щипцы есть». - «Ну, тогда тащите». Доктор заглянул в рот нашему другу и всплеснул руками: «Воспаление надкостницы, необходимо удалить два зуба. Но только не потеряйте сознания». Балинт раскрыл рот и... больше я ничего не помню - потерял сознание. Балинт потом вытащил меня на свежий воздух. Так было, Балинт, или не так?

Но Балинт уже исчез.

- Такой уж парень, - сказала Ливия Бакош, - как только речь найдет о его храбрости или порядочности, он тотчас же испаряется. - А затем, после паузы, добавила:

- Если бы ты только знала, какой это человек. - И девушка к очках, сразу став серьезной, глубоко вздохнула. - Но ты все еще не сказала, зачем пришла?

- Я, собственно говоря, ни за чем... я прочла плакат...

- Так.

- Я не очень разбираюсь в политике... но в этом вы правы, что-то нужно делать... иначе мы погибнем...

- И ты поэтому пришла?

- Да.

- Ты где-нибудь работаешь?

- Я главный бухгалтер Завода сельскохозяйственных машин. Но уже несколько месяцев не была в конторе.

- Сколько тебе лет?

- Скоро двадцать три.

- Прежде всего сходи на завод, может быть, ты нужна там. - А затем приходи к нам в Мадис, - вставил Шани Мадяр.

- Я запишу тебе адрес, - сказала Бакош. - Мадис - это Венгерский Союз демократической молодежи... А что там - сама увидишь.

На улице Агнеш окунулась в морозный воздух, вокруг были закопченные развалины. Собственно говоря, она ничего не добилась. Она сама знала, что нужно пойти в контору. А Мадис, бог его знает, что это такое. Но записку с адресом она все же спрятала получше.

Агнеш устала, ей хотелось есть. Утреннее воодушевление улетучилось. А еще разбирать развалины бралась, орудовать киркой, лопатой, когда она едва на ногах держится. Сколько миллионов тачек камней, сколько миллионов лопат мусора ждут уборки, сколько миллионов раз нужно напрячь мускулы рук, наклониться, сколько миллионов кирпичей нужно уложить вновь, сколько окон застеклить... И сколько людей способны на такое дело?

Она прислонилась к дереву. На его расщепленном стволе белеют клочки бумаги, листки из ученических тетрадей, прикрепленные кнопками или кусками шпагата. «Ищу сына, Яноша Пала, восьми лет. Кто знает что-нибудь...» «Внимание! Увезенная с обудского кирпичного завода Анна Фрид ищет своих родителей...» «Артиллеристы! Кто видел моего отца, лейтенанта Лайоша Гере, который участвовал...»

Сколько веры должно быть в сердце тех, которые вывешивают эти записочки у развалин, на стенах уцелевших домов во всю длину Бульварного кольца, сплошь оклеивают ими глиняные домишки Обуды и молчаливые ограды Рожадомба? Слезные мольбы, вопль надежды: «Кто видел... дайте знать...»

Агнеш нащупала в кармане записку. «Утром пойду в контору».