Море-2

Первое мая

Агнеш не умела петь. Совсем не умела: ни хорошо, ни плохо. Зато как она любила песни! Когда она была маленькой, то часами могла слушать, как напевает мать во время стирки или утюжки. Любила слушать бабушку, которая пела то о ясных звездах на небе, то по -словацки: «Я сом бача вельми ста-ари...» В такие минуты ее сердце наполнялось музыкой, она слышала стрекотание сверчка в поле, где сказочный юноша расстилает на земле свою шубу. Слышала ворчание старого пастуха, блеяние овец, жалобное пение молодого рыбака, клянущего свою долю, журчание воды, шум леса, стук мельницы, снежную бурю; но когда она хотела петь сама, то удивлялась - такие слабые, хриплые и какие-то чужие звуки вырывались из ее горла.

Ой, сколько горьких слез пролила она из-за этого! Другие девочки в школе ожидали урока пения, как оазиса с финиковыми пальмами среди Сахары. Агнеш же на уроках пения всегда испытывала стыд и страх. Тетя Илонка, сухощавая, наполовину облысевшая старушка с лорнетом на шнурочке, делила класс на две группы: на тех, кого можно было принять в школьный хор, обладавший серебряным кубком, и тех, кого нельзя было принять. Эти последние, хоть и учились отлично по всем другим предметам, хоть и умели читать ноты, знали, что такое синкопа и фуга, - без всякого снисхождения получали тройку по пению, и тетя Илонка находила тысячу способов высмеять и пристыдить их. Однажды она вызвала Агнеш к роялю и указала на доску: «Пропойте по написанным нотам». Весь класс пел хором, вдруг тетя Илонка неожиданно взмахнула рукой. Хор смолк, и только стоявшая спиной к классу Агнеш неуверенным и фальшивым голосом пропела еще один такт. Класс громким хохотом встретил удавшуюся шутку. С тех пор Агнеш больше не пела. Ни у доски, ни во время экскурсий, когда весь класс весело горланил, ни дома. Иногда за приготовлением уроков она ловила себя на том, что напевает себе под нос, и тут же испуганно умолкала.

И сейчас она молча идет среди поющих людей. Но ей весело: вокруг нее все наполнено музыкой, песнями.

А небо голубое, чистое-чистое, кажется, что оно звенит, гудит, как колокол. Оно вобрало в себя голубизну озер, рек, полей, покрытых незабудками, голубизну детских глаз.

Еще вчера было ветрено и казалось, что будет дождь. Ночью она не раз просыпалась, вглядывалась в темноту, стараясь выведать у туч, какая будет погода. Как будто мог быть иной май, как будто небо могло быть пасмурным, когда столько счастья сверкало на земле. Сегодня Первое мая, май тысяча девятьсот сорок пятого года, первый свободный май!

Они идут по мостовой тесными рядами, среди знамен и букетов сирени. Несут плакаты, написанные на толстой бумаге. И Агнеш высоко поднимает плакат, написанный красными буквами: «Восстановим Будапешт!»

По обеим сторонам улицы к поставленным заново фонарным столбам и недавно посаженным деревьям привязан длинный, длинный шнур. На шнуре висят разноцветные бумажные флажки. Вчера до наступления темноты они вывешивали их. Сейчас Агнеш, сколько ни смотрит, никак не может определить, где среди сотен и тысяч разноцветных флажков те пятьдесят-шестьдесят, которые повесила она. Новое, чудесное ощущение охватывает Агнеш и всех демонстрантов.

Улица, о, эта улица! Сколько дней рубили они киркой смерзшиеся груды развалин, сколько дней с замиранием сердца, охваченные ужасом поднимали застывшие трупы! Сколько тачек щебня увезли они отсюда, сколько раз наклонялись, сколько раз вытирали вспотевшие лица, пока улица стала такой, как сейчас! Мостовая -есть, тротуар - есть, трамвайные рельсы - тоже есть. Вместо свернувшихся штопором, сломанных рельс серебряной лентой сверкают новые трамвайные рельсы!

А дома? Они уже не выставляют напоказ свои язвы, как нищие, не стоят с забитыми досками или заклеенными бумагой окнами, в их стенах не зияют больше оконные проемы, как пустые глазницы. Нет, дома сегодня широко распахнули окна и всеми способами показывают, что они хотят жить.

А вот строительные леса - товарищи, посмотрите, настоящие строительные леса! Вот несколько совсем недавно уложенных кирпичей, немного дальше - почти готовая крыша. И там, где еще не трудилась рука строителя, виднеется либо флажок, либо красное одеяло, свисающее с подоконника, букет цветов, любопытный, машущий ручонкой ребенок - и все говорит о том же, о чем говорят написанные ночью плакаты. Уста и сердца повторяют, как клятву: «Восстановим Будапешт!»

Рядом с Агнеш шагает долговязый, худой парень. «Худой» - конечно, это слово сейчас говорит немного, почти каждый - кожа да кости. Но этот парень так худ, что, глядя на него, бросается в глаза именно это, а не то, что на его небольших ногах огромные ботинки сорок пятого размера, и не то, что на его серых суконных брюках две большие коричневые заплаты.

-Смотри, смотри, Агнеш, какие цвета, - говорит худой парень, одной рукой прижимая к себе вырезанный из фанеры метровый значок Мадиса, а второй обводя большой круг в воздухе. - Смотри, какие цвета... А небо, а листья на деревьях. Какого они веселого зеленого цвета!.. Смотри, знамена... А вот мальчишка, восседающий на плечах у отца. Вон он курносый такой, с красной гвоздикой; посмотри на его лицо... Если я нарисую его когда-нибудь, то назову картину «Будущее». Все это, все нужно нарисовать и картину выставить в парке... Это будет настоящая панорама... Послушай, Чаплар, я нарисую это обязательно, увидишь. И тех двух шагающих полицейских. Вон тем, которым какая-то старая женщина дарит цветы. Цветы полицейским! Ты могла себе представить это когда-нибудь? И то, что мы идем вот так, без заграждений, без запретов... Смотри, сколько нас здесь! Идут рабочие с Мавага!

Агнеш посмотрела в том же направлении, но, будучи ростом ниже своего соседа, она подошла к краю шеренги, стала на цыпочки и увидела, сколько идет народу. От одного районного комитета Мадиса было не менее ста человек. При выходе на Бульварное кольцо они встали в ряды «старших», в шеренги рабочих-коммунистов, несущих знамена, цветы, плакат с надписью «Землю -хлеб - свободу!», и социал-демократов, над которыми возвышалась фигура рабочего с молотом. А впереди них, со всех сторон, сзади, с улиц Шорокшар, Метрер, Юллеи текли толпы народу. Рядом со своими сыновьями и внуками шагали, еле передвигая ноги, семидесятилетние старики и плакали от радости: «Дожили, все-таки дожили...» Женщины несли грудных детей, родившихся во время осады в подвалах, - им всего по несколько месяцев, пусть греет их первое майское солнце. Колонна росла, росла непрерывно. Топот ног казался биением сердца земли; то и дело раздавались могучие возгласы: «Да здравствует свободный май! Ур-ра-а-а!» «Мир! Мир! Ур-ра-аа!» «Земля, хлеб, свобода! Ур-ра-а-а!» «Идут чепельцы! Чепелю ур-ра-а-а!» Такие господа, как бывший подполковник жандармерии, как бывший директор банка, в страхе закрывали уши.

- Агнеш! Агнеш Чаплар!

Вначале она не слышала, а когда обратила внимание, то сразу и не разобрала, кто это ее зовет.

- Это рабочие завода, - сказал ее худой сосед. - Вон откуда кричат.

Агнеш только теперь увидела группу рабочих Завода сельскохозяйственных машин. Впереди шли молодые, в синих рубашках с красными галстуками, они несли огромные, вырезанные из фанеры фигуры рабочего и крестьянина со скрещенными в рукопожатии руками. Среди служащих управления она замечает Гизи и Тери Мариаш. Они замахали ей руками и закричали:

- Иди к нам!

И Агнеш стала пробиваться сквозь лес знамен, транспарантов, цветов. Молодой человек преградил ей дорогу, он протянул руку и со знакомой улыбкой посмотрел в глаза.

- Здравствуйте, барышня Чаплар! Не помните меня? Я Янош Хомок.

- А-а, формовщик Янош Хомок? Которому я испортила работу?

- Ага. Жаль, что только так вы обо мне вспомнили.

Возле улицы Барош людской поток внезапно остановился.

- Наверное, колонна Мавага обогнала нас, потому приходится ждать, - сказала Агнеш, - ну я попробую найти Гизи и других подруг. - Не ходите к своим коллегам. Вы и без того их часто видите. Побудьте сегодня со мной.

- С удовольствием, - улыбнулась Агнеш.

Вокруг них все остановились, ряды расстроились, люди опустили плакаты.

- Наверное, немного постоим здесь.

- А это что, плохо? - спросил Яни Хомок. - Вам здесь не нравится?

- Нет, почему же, - рассмеялась Агнеш.

- Видите, пошли бы с заводом, тоже получили бы пакет - сказал Яни Хомок. - А сейчас придется довольствоваться половиной. - И он вынул из пакетика, который держал в руках, булочку и небольшой, грамм в пятьдесят, кусочек сыра. По- братски он разделил псе это на две части.

- Ни за что не возьму.

- Ни за что и не нужно, а ради меня... Вы доставите мне большую радость.

- Но тогда не сейчас... а лучше позже. В парке.

- Если вы обещаете мне, что не сбежите и выпьете со мной стаканчик пива.

- Пиво? Я уже забыла, какое оно на вкус. Правда, будет пиво?

- Если только Яклине не выпила всю бочку. Она с рассвета сторожит ее в парке. Каждому достанется по стакану. У нас там будет своя палатка, вчера вечером заводской комитет позаботился. Дядюшка Сабо будет играть на аккордеоне, и я приглашу вас танцевать. Вы любите танцевать?

- Да. А вы?

-Я? - переспросил Яни и задумался, словно ему задали очень трудный вопрос. - Я сегодня так счастлив, что охотно сплясал бы тоборзо. Втянул бы в круг всех ребят. И как следует повертел бы такую красивую русую девушку, как вы. А потом сорвал бы с акации ветку, сел бы в траву, разложил бы все цветочки по одному на ладони, и пусть бы эта девушка выпила из каждого сок.

- Из цветов акации?

- Чему вы улыбаетесь?

- Я вспомнила, что в детстве мы часто высасывали сок из цветков.

Во дворе дома, где жила моя бабушка, стояли четыре акации. Мы очень любили эти деревья. Бабушка рассказывала, что в восемнадцатом году там на улице проходил фронт, ласточка свила гнездо на одной из акаций, и поэтому в дом не попал ни один снаряд. Никто не погиб в доме. И даже не было выбито ни одного стекла.

- В нашей деревне тоже растут акации с розовыми и белыми цветами. В такую пору воздух кажется сладким от них. Если когда -нибудь я приеду в свою деревню, то поставлю в саду ульи и буду давать на завтрак своему сыну сотовый мед.

- У вас есть сын? - спросила Агнеш и почему-то нахмурилась, сама не зная почему.

- Будет. Такой вот русоволосый, как вы, и с такими карими глазами, как у меня.

- Так не годится. Мальчику лучше быть с темными волосами, а девочке - русой.

- Ничего не имею против, - засмеялся Яни Хомок, - как вам больше нравится.

Агнеш покраснела.

- Я схожу ненадолго к девушкам, - быстро сказала она.

Пока Агнеш пробивалась сквозь стену знаменосцев, она все время чувствовала на себе взгляд Яни Хомока.

Тери Мариаш встретила ее с распростертыми объятиями.

- Пришла все-таки. А мы уже думали, что ты и не посмотришь на нас. Студенты, ухажеры...

- Вы не знаете, почему мы так долго стоим?

- Давай посмотрим.

Они становились на цыпочки, спрашивали стоявших вокруг людей. Наконец они заметили, что в нескольких метрах от них люди радостно машут флагами и бросают вверх цветы. У Гизи был букет сирени, она дала по ветке Агнеш и Тери. Они все трое стали на цыпочки и с удовольствием бросили цветы над головами людей, вверх, как можно выше. И так как все кругом кричали: «Да здравствует!», то и они в полный голос закричали: «Да здравствует, да здравствует!..» Вначале трудно было разобрать следующее слово, но потом оно зазвучало все ясней, все отчетливей, еще энергичнее становились возгласы: «Да здравствует «шестерка»! «Шестерке» ур-ра-а-а!!»

На перекрестке с лязгом, звоном и бренчанием показалась первая «шестерка». Трамвай! Снова по Бульварному кольцу ходит трамвай! И люди, вот уже несколько месяцев ежедневно делавшие пешком десятки километров, шагая по камням, развалинам и ямам в стоптанной обуви, готовы были поднять на руки этот прекрасно отремонтированный, свежевыкрашенный в желтый цвет вагон, со сверкающими стеклами окон. Шестой трамвай, столько раз руганный, но теперь такой родной и милый! Кондукторы, весело махая со ступенек, ловили цветы. Тысячеголосое «ура!» неслось из конца в конец по Бульварному кольцу, и, казалось, все эти возгласы сливались в один: «Да здравствует Жизнь!»

Трамвай очень медленно, все время звоня, следовал вместе с демонстрантами, оркестр Мавага играл марш, и громко звучала песня: «Красный Чепель, веди нас в бой...» И Агнеш вдруг поймала себя на том, что она поет. Поет во все горло, звонко, радостно.