Море-2

Тайна

Королевство Тибора Кеменеша поскользнулось буквально на апельсиновой корке. На это он не рассчитывал.

В начале тысяча девятьсот сорок восьмого года руководство партийной организации Завода сельскохозяйственных машин решило пригласить на свое партийное собрание и товарищей

социал-демократов. «Мы говорим о братстве рабочих, но для этого в первую очередь нужно, чтобы мы лучше узнали друг друга», - сказал Габор Бодза. О том, что будет собрание, на доске вывешено объявление, написанное огромными буквами. Но коммунисты этим не ограничились. Они пригласили каждого лично. У себя в литейном Яни Хомок поговорил с каждым социал-демократом в отдельности. Были такие, которые открыто радовались приглашению, другие только пообещали: если не забуду и найду время, постараюсь прийти. А Антал Танаи, старый формовщик, отрицательно покачал головой.

- Во вторник не смогу, сынок, прийти, подработать нужно, понимаешь...

Яни не понял, что это за особый заработок.

- А во вторник вечером обычно приходят инспектора из таможни проверять и пломбировать вагоны с экспортной продукцией. Всегда именно в то время, когда у коммунистов партийное собрание. А за погрузку очень хорошо платят.

Яни Хомок побледнел.

- Ладно, дядя Тони. Спасибо. Ну, а если в ближайшее время погрузка будет в другой день - придете?

- Тогда с удовольствием, сынок.

Уже несколько месяцев Яни подозревал, что на заводе что-то неладно. На месте Чути - бездеятельный старик инженер, которого, по правде говоря, никто и не видит никогда. С Кеменешем, новым директором, не очень-то поговоришь. Старый доктор Ремер, когда заводской комитет, бывало, докладывал ему о требованиях рабочих, тотчас же становился багровым, как индюк, и стучал кулаком по столу. «Двадцать пять лет не было оградительной решетки на этом паршивом станке, не случится ничего и сейчас». Или: «Ясли? Родильный дом? А башенных часов с цепочкой они не хотят? Они думают, деньги растут на деревьях! Или, может быть, у меня в столе печатный станок? Вы потеряли чувство меры. Вы потеряли здравый рассудок, вы путаете меня с Рокфеллером или с дойной коровой. Пожалуйста, можете спокойно идти по домам и жаловаться на меня в профсоюз, но, пока я сижу на этом месте, до тех пор не будет ни яслей, ни бесплатного кино, ни новой раздевалки, потому что и старая еще вполне прилична».

Тибор Кеменеш не кричал, он вежливо усаживал членов заводского комитета, доставал блокнот и прилежно записывал все. «Ясли», -писал он и ставил два восклицательных знака. «В умывальнике не действуют краны», - и подчеркивал красными чернилами. Затем он благодарил за любезное сообщение, обещал все сделать, но все оставалось без изменений. Если его торопили, он во всех случаях давал один ответ: «Требования справедливые, дело уже в процессе разрешения». Если Ремера спрашивали, почему не прибыл чугун из Люксембурга или формовочный песок из Моравии, то Ремер, красный, как перец, кричал: «Вам нет никакого дела до этого, я директор, это моя забота, а не ваша, убирайтесь к черту!» Кеменеш же звонил госпоже Геренчер, просил принести ему точные сведения. «Пожалуйста, тогда-то и тогда-то мы отправили заказ... Придется подождать». А дела шли очень медленно, из рук вон плохо. Простои из-за нехватки материала стали ежедневным явлением, не было денег. Не давали денег ни на что. Перегоревшую лампочку нельзя было сменить. Два токарных станка передали на соседний инструментальный завод, а других взамен не получили. Гизи Керн, профгрупорг главной конторы - на нее были временно возложены обязанности главного бухгалтера, - уже два раза упоминала на заседаниях заводского комитета, что не поступают недоимки по экспорту завода. «Мы только вывозим, вывозим машины в Швейцарию и Швецию, а деньги не поступают. Пока не заплатят, не следует посылать товары». Кеменеш не рассердился, когда члены заводского комитета спросили у него, в каком состоянии это дело. Он не согласился с тем, что нужно прекратить поставки. После войны, действительно, имеются трудности с переводами. Но речь идет о старых, надежных фирмах, о многолетних деловых связях. Он считал более целесообразным написать письма иностранным клиентам, в которых строго потребовать немедленно оплатить счета, мотивируя тем, что «задержка с расчетами может поставить наше предприятие в такое неприятное положение, когда мы не сможем отправлять наши изделия с прежней точностью и регулярностью».

«Не понимаю, не понимаю, - еще тогда ломал себе голову Яни Хомок. - За чугун мы перевели деньги за полгода вперед, за эмалевые краски также за полгода вперед, за шлифовальные доски заплатили вперед, за формовочный песок заплатили вперед, а за отправленные товары мы не можем получить деньги даже спустя год... За наши машины попросту не платят. Смотрите во все глаза, -сказал он Гизи Керн, - следите за всем внимательно, товарищ». Но больше сделать ничего не удалось.

А вот почему именно тогда пломбируют вагоны, именно тогда отправляются вагоны на экспорт, когда у коммунистов партийный день и при отправке не могут присутствовать ни он, ни Бодза, ни дядя Папп? Да, собственно говоря, им все равно туда не попасть. Товар в вагоны грузят подсобные рабочие, а для таможенного осмотра требуется присутствие лишь одного-двух служащих. Но почему старый Танаи назвал это особым заработком и что там делать формовщику?

Во вторник в полдень партийный комитет вывесил объявление о том, что назначенное на сегодня собрание отменяется. А в пять часов члены партийного комитета пришли на склад готовой продукции. На заводской ветке в складе стоял железнодорожный вагон МАВ, таможенные чиновники с поднятыми воротниками зимних пальто, притопывая ногами, разговаривали со служащими. Молодой финансовый инспектор громко называл погруженные в вагон машины, в то время как другой проверял по ведомости, напечатанной на машинке, их заводской номер. Как будто ничего особенного в этом не было. Яни Хомок залез в вагон, осмотрел тщательно упакованные машины. Потом он заглянул туда, где упаковывали запасные части. Тут он заметил жестяные коробки. Взяв из любопытства одну такую коробку, он прочел на наклейках надпись: «Специальный состав против ржавчины для свеклорезки типа А2».

- Это что такое? - спросил он у одного из упаковщиков.

- К каждой машине идут три такие банки, товарищ Хомок, такое указание.

- Кто дал это указание?

Рабочий пожал плечами.

- Я здесь только помогаю.

Внимательно рассматривая «специальный состав против ржавчины», Яни сильно встряхнул его. Бумажная лента с надписью в одном месте разорвалась, и под ней обнаружилась другая красочная этикетка. Заинтригованный, он сорвал всю верхнюю бумажку. Под ней этикетка на трех языках гласила, что в коробке находится гусиная печень в жиру, вес нетто - один килограмм, высшего качества, «сделано в Венгрии», «только для экспорта».

- Ах, черт побери!..

Яни сорвал на другой, на третьей банке бумажные наклейки. Во всех была гусиная печень.

- Немедленно прекратить погрузку! Габриш, дядя Папп, идите скорее ко мне! Эй, позовите сюда таможенников!

За несколько минут был перевернут весь склад, вскрыты ящики, уже погруженные в вагоны. В них было обнаружено четыреста банок консервированной гусиной печени. Вскрыли ящик с надписью: «Ветошь для протирания машины» - из него выпали изумительной красоты кружевные скатерти. Вместо запасных ножей к свеклорезке - тонкие приборы. Габриш Бодза только почесывал затылок. «Кто знает, что уже ушло в отправленных ранее вагонах за границу!» Мы только работаем, работаем, а вот научиться ничему не можем».

Таможенные чиновники, бледные как смерть, записывали все в протокол. Два таможенника сели на мотоцикл, чтобы привезти Кеменеша.

Яни Хомок много дней не мог прийти в себя - из-под самого носа растаскивают завод. Но ведь завод принадлежит семье Ремеров. И до сего времени, в течение десятков лет приходили, уходили вагоны, увозили в города со странными названиями машины. И рабочие радовались и гордились тем, что их изделия идут далеко, за моря и океаны. Прежде дирекция давала распоряжения, что грузить, куда отправлять, и сейчас так делается. Но сейчас положение иное, совершенно иное. Яни с трудом сумел бы объяснить свои чувства. Он знал права администрации, но в глубине души восставал против них. Не потому, что стал заниматься политикой, стал человеком, который восстает против любой общественной несправедливости. Он восставал против того, чтоб они проливали пот в жаре литейного, предельно напрягали мускулы в кузнечном цеху, гнули спины в сборочном, а Ремеры, Татары объедались мясом, ездили в автомобилях. Он всегда любил завод, пышущую огнем сталь, воздух, пропитанный копотью и запахом труда, этот шум в цехах, любил необъятные просторы земли. Он поражался раньше, когда сравнивал себя, маленькую пылинку, с заводом-великаном, а теперь это чувство стало иным. Теперь он смотрел на завод, как матери с любовью и радостным удивлением смотрят на своих выросших сильных великанов сыновей. Так же смотрел Яни на машины. Что из того, что пылающая печь слепит так, что на нее и смотреть невозможно незащищенными глазами? Яни теперь знал, что он сильнее, что он, рабочий, родил этот завод. И в этой новой его любви была тревога, ревность. Поэтому в нем неуемно клокотала злоба.

Через несколько недель Габриш Бодза пришел в литейный к Яни Хомоку.

- Послушай, Яни, ты и сегодня поедешь к нему?

- Поеду, конечно. Я каждый вечер бываю у него.

- Вот письмо. Передай ему.

- Хорошо.

- Ну, действуй. Постучись ко мне, когда возвратишься. - Это будет поздно ночью.

- Ничего.

Яни Хомок обычно шел в раздевалку последним, но сегодня он почти бегом пересек заводской двор. Перед проходной стоял заводской мотоцикл, допотопная, кашляющая скотинка. «Ну-ка еще разок выдержи», - подбадривал его Яни. Осмотрев машину, он покачал головой, завел мотор, сел и помахал рукой открывающему ворота вахтеру.

- Куда, Яни?

- В Барачку, - обернувшись, во весь голос крикнул Яни. - К Чути!

Лорант Чути уже неделю лежал в постели.

Собственно говоря, он болел всю зиму. То опухали гланды, то болела поясница, мучил ревматизм, беспокоила подагра, но он не обращал внимания, лазил по железным конструкциям, по лесам на головокружительной высоте над быками, бегал, нервничал, спорил, но когда был готов огромный шоссейный мост - его пятый мост, когда он подготовил новые работы, которые нужно было начать с весны, просмотрел чертежи, проверил расчеты - словом, когда он мог несколько недель ничего не делать, - болезнь вдруг сломила его.

Два дня он пролежал в жару, в полном одиночестве. Некому было сходить за врачом, и к тому же испортился телефон. Некому было вскипятить ему чашку чая, постелить свежие простыни вместо измятых и влажных от пота. На третий день пришла тетушка Шимович, которая два раза в неделю приходила к нему убирать. Громко охая и причитая, она собрала горы грязной посуды, все убрала, протерла, поменяла постельное белье, сбегала за доктором, вскипятила чай и объявила, что теперь будет приходить ухаживать за господином инженером каждое утро. Чути возражал, ругался, говорил, что ему ничего не нужно, что он уже поправляется, что сам сходит к врачу. Есть он не хочет, пить он не хочет, пусть его оставят в покое. Тетушка Шимович не обратила на это внимания. Она сбегала в лавку, купила яблок, сварила компот и ухаживала за Чути, как за родным сыном. И соседи, с которыми он лишь обменивался короткими: «Здравствуйте», «Как живете?», «Спасибо», «Так себе», - вдруг стали навещать его. Пришел молодой человек в форме железнодорожника, представился уполномоченным по улице. Он услышал, что господин инженер болен и лежит один, если это не обидит господина инженера, его жена будет забегать к нему, может быть, что-нибудь понадобится. Сейчас она передает бутылку кофе. Весь день к Чути заходили соседки, то одна, то другая: «Я как раз иду на рынок, не купить ли цыпленка?» «Может быть, из аптеки что принести?»

А по вечерам приезжал на мотоцикле Яни Хомок. Не известно, откуда он узнал, что Чути болен. В дождь, в снег Яни после работы садился на мотоцикл и проделывал сорокакилометровый путь.

Чути от смущения готов был заплакать.

Всю жизнь его связи с другими людьми были такими естественными и добропорядочными. Чути гордился тем, что он никогда и никому не был в тягость, никогда ни от кого не зависел. Ему было восемь лет, когда он впервые в жизни заработал деньги. Правда, не совсем благородным путем - он подсказал на уроке арифметики своему соученику - третьекласснику по фамилии Ребергер, и за это Пети Ребергер отдал ему несколько крейцеров, которые получил дома на завтрак.

И если в дальнейшем он и не занимался этим ремеслом - то у него откуда-то всегда были лично заработанные деньги. Он брал учеников, делал для своих соучеников чертежи и латинские переводы и, даже будучи в пятом классе гимназии, по предложению своего классного наставника переводил немецкие коммерческие письма для одной зубоврачебной лаборатории. Он гордился тем, что его обучение ничего не стоит, что он, школьник, имел возможность помогать деньгами своему отцу, мелкому чиновнику, и матери, рано оставшейся вдовой. Чути родился от позднего брака и потому видел свою мать всегда больной. Это, с одной стороны, наполняло его нежностью, с другой - утверждало его в решении, что сам он никогда не будет больным, никогда не будет беспомощным, никогда не будет обременять других. Он привык еще с детских лет дома рассказывать только то, что может подбодрить больную мать. О своих обидах, горестях, унижениях он никогда не рассказывал. Ни дома, ни в другом месте. Чути никогда не просил взаймы, но сам давал с удовольствием. Для него было в порядке вещей платить за пиво, кофе или билеты в кино за того, кто был с ним. На Чути мог всегда рассчитывать и друг, и знакомый, и родственник, и коллега по работе.

И, несмотря на это, он жил очень одиноко. Друзей, перед кем можно открывать сердце, за кого можно пойти в огонь и воду, - таких друзей у него никогда не было. Были только знакомые, которые приходили сыграть в шахматы, выпить чашку чая, послушать музыку. И женщины тоже: у красивого, хорошо зарабатывающего главного инженера всегда были знакомые женщины, более или менее продолжительные связи, и, чтоб приятно провести вечер, он не жалел ни шампанского, ни цветов, ни подарков - но то большое, страстное чувство, чувство на всю жизнь не приходило никогда. Своим отношением к окружающим он достиг лишь того, что их судьбы соприкасались с его судьбою, но не сталкивались с нею, не вызывали бурных конфликтов, ненависти, страсти или любви -именно потому и жизнь его была не настоящей.

В этом мнении его утвердила собственная беспомощность, вызванная болезнью. Раньше, когда он болел, все было по-другому. Когда нужно было оперировать больную почку, он лег в Сиесту. За деньги все было устроено. Гонорар профессору, чаевые старшей сестре, чаевые дежурной. Каждая услуга, каждое проявление внимания, каждый стакан воды щедро оплачивались. Да и сейчас, собственно говоря, нужно было бы лечь в больницу, ведь у каждого свои дела, заботы, свои невзгоды, недопустимо, что эта тетушка Шимович, сосед железнодорожник, жена садовника, Яни Хомок ухаживали за ним.

Чути посмотрел на часы. Обычно в это время он уже здесь. Правда, сегодня очень плохая погода, дождь, ветер. Может быть, он вообще не приедет. В комнате Чути царил полумрак, горела только маленькая лампа у кровати. Сильный свет раздражал воспаленные глаза инженера. «Я его жду так, словно он мой сын».

Яни Хомок еще на строительстве иногда навещал Чути. Это были полуофициальные посещения. Яни приезжал туда на стареньком заводском мотоцикле, просто жал руку своему бывшему инженеру. Но по глазам его было видно, что он с удовольствием бросился бы Чути на шею. Он спрашивал Чути о здоровье, прохаживался немного по стройке, а затем осторожно пытался выяснить, как поступит Чути, если заводская парторганизация потребует повторной проверки его... «Нет, - отвечал инженер с волнением. - Мне это ни к чему. Я достаточно зарабатываю и на строительстве. Очень хорошая и интересная работа, как раз по мне. - «Но вы, господин Чути, все-таки инженер - машиностроитель». - «Я уже не инженер-машиностроитель». - «Но вы нужны заводу» - «Плевать я хотел на завод. Ты из-за этого приехал?»- «Нет, - защищался Яни. - Я просто так. Навестить вас».

На третий день болезни в комнату Чути вошел Яни, принес яблоко и галеты, сварил суп, сел у кровати больного и просидел до позднего вечера. Он изъявил готовность сыграть в шахматы. Чути дал ему мат за пять ходов и смеялся так, что на глазах выступили слезы. «Яни, ты ведь представления не имеешь о шахматах». - «Я только знаю, как ходить, - признался Яни. - Но тем не менее завтра с удовольствием сыграю еще». - «Завтра?» - Чути с удивлением и с надеждой посмотрел на него. - «Конечно, я буду приезжать каждый день, пока вы не поправитесь». - «И как ты приедешь на мотоцикле вечером в эту проклятую погоду?» - «Обязательно приеду», -засмеялся Яни. «Я не позволю ради меня...»

Яни Хомок улыбнулся: «Не ради вас, господин инженер. Ради самого себя».

И вот эти последние слова не давали Чути покоя, не выходили у него из головы. Словно перед Чути открылся какой-то новый мир, словно спала пелена с тайны, о существовании которой никто даже не предполагал. Чути начинал понимать, почему рушились связи между ним и людьми, почему от него отошли друзья. Потому что Чути никогда не просил, а только давал. Чути отказывал своим друзьям в наибольшей радости, он не хотел казаться слабым, и потому никто другой по отношению к нему никогда не мог быть сильным и великодушным. Чути никогда не просил. Никогда не доставлял никому радости быть для него полезным. «Ради самого себя», -сказал Яни Хомок, и Чути не только прочувствовал все значение того момента, когда улыбающийся Яни, с красным от мороза носом, с галетами в кармане входит в комнату, он теперь видел Яни на мотоцикле, едущим на ветру по скользкой, разбитой, извилистой лесной дороге в Барачку. Он понял заботу и беспокойство Яни так же, как и его радость. Он понял и то, что заводская партийная организация не только ради него, не только ради главного инженера Чути настаивает на повторной проверке, но она борется за большее - за справедливость.

И что самое интересное - раньше Чути очень хорошо жил вот так, в холостяцкой квартире с Пайташем, и из всех видов связей с окружающим миром он довольствовался лишь радиоприемником, а сейчас его охватила такая жажда общения, что он с удовольствием начал бы писать дневник, как девушка-подросток.

«Стар становлюсь, это старость, что поделаешь, - убеждал он себя, лежа в полумраке и вздрагивая при каждом звуке мотора. - Я больше не переношу одиночества».

Из груды бумаг на ночном столике он извлек книгу. Смотрел, смотрел на нее, не понимая, что читает, и резким движением отбросил книгу-услышал, наконец, что у дверей его остановился мотоцикл.

Яни взял в условленном месте ключ от двери, соскреб грязь с ботинок и, краснея и улыбаясь, вошел в комнату. Чути подозвал его к себе и обнял.

- Я рад, что застал вас в хорошем настроении, господин инженер, -сказал Яни, садясь у кровати.

- Ты хочешь чем-нибудь его испортить?

- Нет... Я думаю... надеюсь, нет. Только пообещайте мне, что выслушаете меня сегодня. Да, я чуть не разбил банку, которую посылает вам моя невеста.

Чути так расхохотался, что слезы выступили на глазах.

- Какая обширная организация. От незнакомых невест ты таскаешь мне бульон и грушевый компот...

- Не от незнакомых. Как только вы подниметесь, она тоже придет к вам. Вы хорошо знаете друг друга.

- Ну, ну, скажи, кто же это?

- Агнеш Чаплар.

- Поздравляю, Яни. Будет отличная жена.

- Да? -засиял Яни. - Вы придете на нашу свадьбу?

- С удовольствием, но сегодня я еще встать не могу.

Яни рассмеялся.

- Ну, сегодня это и не требуется. У нас еще нет квартиры, ничего еще нет. Но на пасху - обязательно.

Чути попросил достать ложки, тарелки, и они стали пробовать стряпню Агнеш.

- Да, это, действительно, волнующее сообщение.

- Но есть и другое...

Яни Хомок, сразу став серьезным, полез в карман пиджака и вынул несколько длинных листков бумаги со штампом министерства и письмо.

- Вот, пожалуйста, прочитайте...

Письмо было от районного комитета. В нем официально извещалось, что по просьбе заводского комитета была проведена повторная проверка дела Лоранта Чути и что главный инженер был единогласно признан проверенным.

- Остальные тоже прочитайте, - быстро сказал Яни.

На листе бумаги красивым каллиграфическим почерком, синими чернилами было написано: «Мы ждем возвращения на завод господина главного инженера Чути». А затем подписи, колонки подписей, знакомых и незнакомых людей, поставленные чернилами и карандашом, небрежно, как обычно пишет человек в цеху. Иштван Папп, Цибор, Чизмаш, Бодза, Тонаи, Хомок...

Девятьсот подписей.

- И еще одно сообщение. Товарищи из районного партийного комитета хотели бы навестить господина главного инженера.

Чути закрыл глаза и сжал в руке листы бумаги.

- Я сам приду к ним. Приду, как только смогу встать на ноги.