Море-2

Верные друзья

Паланкаи и Эден с рождества прятались в подвале одной из вилл на улице Верхалом. Они обросли, были грязны. Оба не переодевались, не меняли белья.

Эден иногда заставлял себя отправиться на поиски еды, но сварить что-нибудь в этой покинутой, темной вилле, вокруг которой стоял непрерывный грозный гул орудий, не решался. Он приносил то сырые яйца, то банку консервов, которую нечем было открыть, то кусок сала. Хлеба, конечно, не было.

Паланкаи едва соображал, ел он или не ел, спал или не спал. Иногда он пытался снова восстановить в памяти подробности их неудачного бегства, но это ему не удавалось. Да, это было на рассвете в Шомошбане, старый инженер Хайдок не хотел отдать ключ от автомашины, и тогда он... Кажется, он не ударил старика, только оттолкнул... Потом что-то еще произошло. Ага, Хайдок требовал расписку, а он показал ему удостоверение с эмблемой нилашистской партии. Да, этого не следовало делать... Как глупо вышло. Затем ключ... и обратно в Будапешт. Сколько волнений! Бензин, как же он достал бензин? Теперь все равно. Поздно вечером у Карлсдорфера... Как у него дрожали ноги, когда он заводил машину... Затем приехал в управление. Испуганное кудахтанье этой Варги... «Держите язык за зубами, Варга, сверните лучше эти ковры... Татар? Плевать я хотел на Татара. Пусть ждет, а если не нравится - пусть бежит вслед...» Эдена нужно было ждать у госпиталя. «Есть радий?» «Есть». «Где?» «В этой сумке». «Тогда поехали»... Рождественское утро. Чудесный зимний рассвет. Они переезжают через Цепной мост, странно, словно все вымерло вокруг. На набережной не видно трамвая. На Будаершском шоссе испортился мотор. И тогда Паланкаи впервые охватило это чувство животного страха.

Эден рассказывал одну из своих глупых историй. Странно, что его рассказ до сих пор звучит в ушах: «Представь себе, это произошло в квартире соседей моего отца. Ночью вдруг раздаются крики. Сбежавшиеся на крики застают на кровати старика в форме фельдфебеля. Тот совершенно неподвижен. Вызвали врача, живущего в этом же доме, врач осмотрел тело и говорит: «Готов». Смотрят документы. Ференц Коршош, рождения тысяча девятисотого... В доме его никто не знает, никто не может понять, как он попал в квартиру. В конце концов выяснилось, что владелец квартиры, адвокат по имени Кернер, убежал из рабочей роты, причем как убежал? Дал этому Коршошу тысячу пенге, чтобы тот проводил его на квартиру. Но Коршош очень трусил, волновался, а, кроме того, у него что-то с сердцем. Словом, здесь, в квартире, ему стало плохо. Кернер на смерть перепугался и в чем был побежал к ближайшему врачу и позвал его. Врач осмотрел фельдфебеля и сказал, что жить ему осталось не больше десяти минут, и ушел.

Однако вся эта история показалась врачу странной - он возьми и скажи коменданту дома. Пришел комендант, поднялся крик. Обыскали всю квартиру, в одном из шкафов нашли Кернера, тот тоже чуть жив от страха. Ну, его, конечно, тут же забрали. Так что фельдфебель Коршош за свою тысячу пенге смог купить себе разве что доски для гроба... Вот так будет со всеми, кто прячет евреев...» «Довольно - об этом хватит», - хотел сказать Паланкаи. Его всегда нервировало, когда с ним заговаривали в то время, когда он вел машину, а сейчас, после этой ужасной и утомительной ночи, ему казалось, что у него в мозгу вот-вот лопнут все сосуды. Не мог рассказать что-нибудь повеселей, скотина? Снова забарахлил мотор. Добраться бы только до Фехервара, там можно будет осмотреть... Но до Фехервара больше шестидесяти километров... Сколько мин рвется вокруг, боже мой! А до Клягенфурта так далеко...

Когда их остановили полевые жандармы, он сначала не понял, что им нужно. Показал командировку и даже помахал пистолетом. Жандармский офицер пожал плечами. Все равно дальше нельзя ехать. Здесь уже фронт - впереди русские. «Какая дорога свободна?» Жандармы не ответили. После Камарского леса они попытались пробиться на Будафок. Поздно. Впереди стоят русские. «Будапешт в кольце. Мы окружены, - плаксивым голосом сказал молодой прапорщик, которого поставили у развилки дороги на Будафок регулировать движение. - Конец нам», - и прапорщик заплакал. Паланкаи, теряя рассудок от страха, свернул в узкий переулок и снова помчался в направлении шоссе на Балатон, затем резко развернулся, доехал до улицы Кристины, обогнул Вархедь. Может, поехать к Обуде?.. Может, удастся у Хювешвельдя... Или уже нигде... Эден не говорил больше ни слова, застыв на сиденье машины, он следил за этой бешеной гонкой.

Хотели проехать на улицу Иштенхедь, но выяснилось, что на площади Кальмана Селл повернуть не удастся, так как Итальянская аллея уже занята русскими, Швабская гора - тоже, русские были повсюду. Он снова промчался по набережной, среди ожесточенного артиллерийского огня, среди ливня снарядов и мин по направлению к Рожадомбу. «Мой двоюродный брат живет на улице Верхалом» ,-сказал он хрипло. Он сам не понял, как быстро они добрались туда. По дороге кончился бензин. Пришлось вылить в бак запас бензина из двадцатилитровой канистры. Паланкаи поставил машину в открытый гараж. В вилле было темно, она пустовала. «Хозяева успели... они еще успели», - сказал Паланкаи и прошел прямо в комнату своего кузена, открыл дверцу левой тумбы письменного стола, достал бутылку джина и залпом выпил полбутылки. Затем растянулся на диване и, мгновенно опьянев, заснул. Он лежал неподвижно, как мешок с мукой.

Эден, бледный, как мел, словно привидение, безмолвно прошел за ним, выпил другую половину бутылки, не решаясь спросить, что же сейчас будет, не решаясь даже подумать, что их ждет, если они не успеют вырваться из Будапешта. У него только мелькнула мысль, не бросить ли пьяного Паланкаи на произвол судьбы и не воспользоваться ли машиной, но он все равно править не умел, а потом, куда ехать? Из мышеловки вырваться нельзя... Он допил остатки джина, сел в глубокое кресло, положил ноги на письменный стол и тоже заснул.

Паланкаи спал без просыпу двое суток. Когда он проснулся, был серый рассвет. Полуоткрыв опухшие глаза, он медленно приходил в себя и пытался вспомнить, что произошло в эти дни. Но в мыслях был лишь неясный страх: нужно умереть, нужно умереть раньше, чем тебя найдут здесь русские, до того, как придется ответить за убитого Карлсдорфера, за автомобиль, за виллу, за украденные ковры, за деньги, за форму командира отряда левенте с золотыми галунами. Да, нужно покончить самоубийством, это героический и славный подвиг. Он представил себя лежащим на земле с простреленным сердцем и склонившихся над ним перешептывающихся друзей. Да, он был настоящим патриотом, который не хотел дожидаться, пока враг вступит в город.

Но, для того чтобы покончить с собой, нужна сила воли, большая сила воли. А если подняться на террасу второго этажа виллы или даже на самую крышу и под звуки оглушительной артиллерийской канонады броситься вниз? Нет, нет, вряд ли он сможет прыгнуть с террасы. И повеситься он тоже не сможет, перерезать вены тоже нет, ни в коем случае. Стоит ему только мысленно представить себе, как брызжет его кровь, как она течет широким, горячим потоком... Он даже мысленно теряет сознание. Хорошо бы умереть от истощения. Но от истощения умирают девяностолетние старики, а ему еще нет и двадцати одного года. Кроме того, надо голодать, а здесь Эден, который только что заявил ему, что опять идет на поиски продовольствия.

Эден восстановил душевное равновесие довольно быстро. Первоначальный страх прошел, прошли и первые приступы злобы, когда он винил во всем и ругал за все Паланкаи; и за заглохшую машину, и за неудавшуюся операцию с радием, и за окружение Будапешта - мысли его все время работали над тем, как спасти свою шкуру. Он настоял, чтобы они ушли в подвал, снесли туда одеяла, фонарь с маскировочным чехлом, варенье и все, что они наскоро собрали в затемненном доме. Он сжег в печи парадную форму Паланкаи и заставил его переодеться в гражданское платье, в серые брюки и клетчатый пиджак, который он нашел в чужом шкафу.

- У тебя нет никакой необходимости быть в этой парадной форме. Если придут освободительные войска, тебя узнают и без этого, получишь взамен генеральский мундир. Но если придут большевики - то недоставало только этих нашивок...

- Если придут большевики, мне не спастись, даже если я буду в тренировочных брюках с застежкой сзади - ответил Паланкаи.

Эден в это время тащил в подвал тюфяки. Сбросив на пол огромный ворох, он зло крикнул:

- Послушай ты, трусливая свинья, что мне с тобой делать? Я мог с многими давно уехать в Вену, но я ждал тебя, потому что ты мой друг. Однако ты, вместо того чтобы приехать за мной вечером, приехал на рассвете, когда даже клоп и тот не смог бы перебраться на ту сторону. И ты еще хнычешь, как старая баба. Возьми себя в руки, а то я тебя пристукну здесь.

- Ты потому кричишь, что сам обо...

- Я? Я-я? У меня уже есть план действий.

- Какой план действий?

- Скажу, когда сочту нужным.

Три дня они волком смотрели друг на друга, наконец Эден смирился, а Эмиль успокоился. С утра до вечера он валялся под двумя одеялами, ложкой ел варенье, все время что-то жевал и при свете фонаря играл с Эденом в двадцать одно. Но мысли его были далеко. Эден за несколько минут выиграл несколько тысяч долларов.

О своем плане Эден больше не говорил. Молча сдавал карты, молча приносил в подвал из кладовой пищу. Паланкаи неоднократно пытался заговорить об этом.

- Эден, а что мы будем делать, если они придут?

- Это зависит от того, застрелят ли нас на месте или нет. Дать еще карту?

- О, оставь эти дурацкие карты.

- Конечно, потому что у тебя перебор. Двадцать два.

- А ты думаешь, нас застрелят на месте?

- Ничего я не думаю. Дать еще карту?

Паланкаи швырнул карты на пол.

- Играй один. У меня сил нет больше.

- Опять начинаешь? -спрашивал Эден и подбирал с пола карты.

Через несколько дней вокруг стало тише, шум боя как будто отдалялся. Паланкаи оживился.

- Слышишь, Эден, чувствуешь? Нас не расстреляют... отбили их...

Эден отмахнулся.

- Ты не в своем уме.

- Но, прислушайся, больше не стреляют в нашу сторону.

- Конечно, русские пришли.

- Что-о-о?..

- Фронт двинулся дальше. И вообще я выйду посмотрю, что делается.

И рано утром Эден действительно решился выйти из подвала. На улице большими хлопьями падал снег, а там внизу, у подножия холма, закутавшись в туман и дым, в молчании лежал город. Нигде ни живой души. Эден осмелился войти в виллу. Все было так, как несколько недель назад. Теперь он спокойней шарил в кладовой. Нашел несколько банок португальских сардин и целую коробку «Кекса Дреера».

Паланкаи встретил возвратившегося в подвал Эдена так, словно тот только что вернулся из полета на луну.

- Ну что там?

- Кекс и сардины...

- Нет, русские там?..

- Никого. Даже следов их не видел. Знаешь что? Нужно нацепить повязку с красным крестом, взять в руки врачебный чемоданчик и выйти поразведать. Ни единого выстрела.

- Ну так надевай, - сказал Паланкаи, заметно оживившись.

- Я? - спросил Эден. - Всегда я! Ведь только что я был наверху.

- Да, но врач ведь ты.

- А кто об этом знает? У кого врачебный чемодан, тот и врач.

- Эден, иди ты...

- Бросим жребий, - сказал Эден.- Дай-ка монетку. Орел или решка?

- Орел.

- Проиграл. Пойдем, надену тебе повязку.

Паланкаи надел на рукав белую повязку с красным крестом, взял в руки чемоданчик и, спотыкаясь и шатаясь, вышел из подвала. Снег ослепил его, свежий воздух опьянял; робко, нерешительно прошел он по саду. Пошел он не к воротам, а к пролому в ограде. Остановился, осторожно выглянул наружу, в укутанный туманом мир, который внешне совсем не изменился.

Он не сразу решился сделать несколько шагов за ограду. Ничего особенного. Даже паршивой собаки и то нигде не видно. С чего это

Эден взял, что пришли русские? А может быть, заключен мир и они уже ушли от Будапешта? Надо постучаться в соседнюю виллу и спросить... Но до соседней виллы было далеко, пожалуй, шагов четыреста, она стояла в другом конце сада. И Эмиль трусливо повернул назад.

- Стой!

Он не понял значения слова, но почувствовал приказной тон восклицания и остановился. Из тумана показался высокий русый солдат и повторил приказ.

- Стой!

Эмиль стоял, словно он врос в землю.

- Ну, давай, - сказал солдат совсем не враждебным тоном и похлопал Паланкаи по плечу. Паланкаи казалось, что он вот-вот упадет от страха.

- Давай, давай, - сказал молодой солдат и показал вперед.

- Доктор... доктор, - простонал Паланкаи.

- Доктор, - утвердительно кивнул головой солдат. - Давай, доктор, - и на этот раз нетерпеливо указал вперед. Он взял бледного, как мел, Паланкаи за рукав и потянул за собой. Он еще что-то сказал взволнованным голосом, стараясь пояснить, что надо торопиться.

«Вот он конец», - подумал Паланкаи, и лицо его стало серое, как пепел. Пришло то, чего он так боялся: расплата за все, расстрел на месте или сибирские оловянные рудники... Неужели просто так, без всякого приговора? Или, может быть, за ними уже следили, окружили, ждали, пока он выйдет... Сейчас допрос... Паланкаи уже стало все безразлично. Он машинально переставлял ноги и думал: «А что, если я скажу, меня зовут Эден Жилле, я врач...» Но, представив себе все то, что сделал Эден, он решил, что вряд ли имеет смысл... Нет, нет, он ничего такого не скажет.

С отчаянной злобой думал он об Эдене, который сейчас, наверное, спит или ест в подвале, а его послал в эту разведку. Этой свинье Эдену всегда везет.

- Ну, давай, давай, - снова поторопил его солдат. Он отпустил руку Эмиля и пошел в двух шагах впереди, протаптывая в снегу тропинку. Паланкаи попытался незаметно вынуть из внутреннего кармана пальто бумажник, но русый солдат всегда оборачивался в тот момент, когда дрожащие пальцы Паланкаи уже нащупывали нилашистское удостоверение. «Нужно выбросить документы... нужно избавиться от документов». Он на мгновение остановился, повернувшись спиной к солдату, но тот тоже обернулся и сердито схватил Паланкаи за запястье.

- Ну, доктор...

Пройдя дома четыре, солдат свернул к садовой калитке одной из вилл и громко крикнул:

- Доктор!

Из дома выбежала женщина, всплескивая руками и причитая. К величайшему удивлению Паланкаи, она кричала по - венгерски. Подбежав, она схватила его за плечо.

- Прошу вас, дорогой доктор, прошу вас скорее...

Русский солдат тоже вошел в сад. Паланкаи по-настоящему пробил холодный пот, когда он увидал на террасе виллы человек десять русских офицеров, которые, как можно было заметить, ждали его. Окружив Паланкаи, они вслед за плачущей женщиной повели его в дом.

- Хорошо, что Петр нашел вас, господин доктор, помогите, ради бога, помогите, он совсем задыхается.

«Конец», - подумал Паланкаи и покорно позволил женщине втащить себя в комнату.

На диване лежал мальчик. Он весь посинел и громко хрипел. Паланкаи в полубессознательном состоянии открыл свою санитарную сумку. «Если бы не было решетки на окне... Все равно, они будут стрелять... Чем это все кончится? Господи, помоги мне вывернуться хоть сейчас...» В сумке он обнаружил засохшую булочку с вареньем, два романа П. Говарда, один носок и несколько тонких деревянных пластинок для придерживания языка при осмотре горла.

- Задыхается... задыхается...- всхлипывала женщина.

«Будь что будет, - подумал Паланкаи. - Ухудшить положение я уже не могу», - и резким движением он открыл ребенку рот. После мгновенного колебания он вставил одну из пластинок в рот мальчика.

Посмотреть туда он не решался, потому что чувствовал, как самому становится дурно. Он дрожащими руками пошевелил пластинкой в горле ребенка несколько раз, вводя и вынимая ее. Мальчик неожиданно громко кашлянул и с плачем выплюнул кусок хлеба.

- Мамочка... мамочка, - потянулся он к матери. Русый солдат Петр обхватил Паланкаи, расцеловал его и с дикими возгласами закружился по комнате.

- Браво, доктор, хорошо, доктор! - он вдруг захотел, чтобы Эмиль во что бы то ни стало, тут же, на месте вылечил его больное ухо.

Русские офицеры окружили его, угостили водкой, папиросами. «Немедленно смыться отсюда», - думал Паланкаи, все еще дрожа от страха. Он едва решился пригубить рюмку с водкой. Женщина, держа ребенка на руках, все еще громко плакала от волнения.

Петр, который считал, что он больше всех обязан приведенному им доктору, принес в комнату табаку, колбасы и хлеба и, завернув все в газету, лежавшую на столе, протянул Паланкаи.

Эмиль не мог прийти в себя даже тогда, когда снова шагал по заснеженному саду. Он впился зубами в колбасу, но вкуса ее не чувствовал. У него тряслись поджилки, он все время ожидал, что кто-нибудь побежит за ним и схватит его. В тумане он принял каменный столб за человека, который хочет его поймать, и громко, истерически взвизгнул. Несколько минут он стоял, прижавшись к камню, дрожа от охватившего его страха. Еле добрел до виллы.

Эден не знал даже, что и подумать об отсутствии Эмиля.

- У меня уже закрадывалось опасение, что ты пропал, что тебя схватили, расстреляли... Почему ты так бледен? Где ты достал столько жратвы?

- У русских, - сказал Паланкаи, не переставая дрожать.

-- Украл у русских? - спросил с восторженным изумлением Эден. -Со мной, конечно, поделишься? - и, не ожидая ответа, он вынул из бумаги хлеб, колбасу и разделил все пополам. И тогда только он заметил газету.

- Они приняли меня за врача, - вздохнул Паланкаи и тяжело опустился на ящик.

Эден, однако, не слушал его, какое ему дело, за кого приняли его приятеля. Он схватил газету, подбежал с ней к лестнице, разгладил на коленях и с нескрываемым волнением при свете карманного фонарика стал читать.

«В районе Будапешта нет больше немецких войск...» Он знал, предполагал, чувствовал, что это так, но все же газета задрожала в его руках. Он с трудом продолжал чтение. «Распоряжение о квартирах... Распоряжение об общественных работах... Распоряжение о выдаче 50 грамм хлеба в день...» Распоряжение, распоряжение, распоряжение... Вступила в свои права новая, незнакомая власть. Пробегая с мучительным любопытством по столбцам газеты, Эден вдруг привскочил. «Эмиль... ну-ка прочти...» -хотел сказать он, но быстро передумал и снова сел на ступеньку. Еще раз перечитав сообщение, он молниеносно оценил обстановку. Нет, Эмиля он с собой брать не должен. За ним лично, собственно говоря, особых грехов нет. Радий... Но в конце концов он его не взял с собой, на запад он не уехал... А что натворил этот осел Эмиль -автомашина, ценности предприятия, Карлсдорфер... Нет, Эмилю он ничего не скажет, но сам уйдет, немедленно уйдет отсюда... По-видимому, не все еще потеряно. Дядя Норберт... Всегда все знали, что он разум семьи. И Эдена он всегда любил. Если кто-нибудь способен сейчас вытащить его из этого болота, так это только дядя. Эден, млея от удовольствия, снова и снова перечитывал сообщение: «Доктор Норберт Жилле, государственный секретарь от партии мелких хозяев...» Чем занимается государственный секретарь - это его не интересовало. «Поздравляю», - пожал он правой рукой левую. «Благодарю, благодарю, - ответил он любезно себе же на поздравление. - Эмилю я скажу... Ха-ха, ничего говорить не буду...» Паланкаи и не нужно было ничего говорить. Он уже крепко спал с открытым ртом, громко храпя и держа в руке кусок хлеба с колбасой.

Эден надел повязку с красным крестом. «Винцере, винцере, винцере...» - мурлыкал он, поднимаясь по ступенькам, победный марш итальянских фашистов и размахивал санитарной сумкой. «Бог с тобой, верный друг, ве-е-ерный дру-уг...- пропел он с последней ступеньки лестницы. - Колбасу-у я всю тебе оста-авил, всю оста-авил те-бе!.. Надеюсь, по дороге к дяде Норберту меня не поразит небесный гром», - подумал он, выходя из калитки сада, и помахал рукой покинутой вилле, в которой громко храпел Эмиль Паланкаи младший.