Море-2

Доверие

Очеркисты собирались в редакции один раз в неделю. Сегодня было несколько необычное заседание: шесть молодых корреспондентов говорили о своих неудачах в работе. О том, например, что кто-то из них поехал в Балмазуйварош, чтоб дать репортаж о местной учительской конференции, а она не состоялась. Или еще хуже: нужно было поговорить с одним человеком в Пече, но корреспондент собирался ехать туда так долго, что человек этот вместе с семьей переехал в Хадмезевашархей.

- Ну, Кати Андраш, и ты тоже потеряла четыре дня на этой неделе. Что же случилось с тобой?

- Я, товарищи, совершила очень серьезную ошибку, - начинает Кати Андраш, не решаясь поднять глаз.

В маленькой комнате редакции, вокруг стола Балинта Эси, сидят семь человек. Балинт Эси из вежливости уступил свое солидное кресло заведующего отделом Кати, как единственной женщине в отделе. А сам он и все остальные заняли места кто на подоконнике, кто на столике для пишущей машинки, маленькому Гати досталась только корзина для бумаг.

Признание Кати вызвало у всех улыбку. Кати свои ошибки всегда расценивала как страшнейшие преступления.

А случилось вот что: в начале недели в редакцию пришел молодой человек, назвавшийся Яношем Шарфи, который рассказал, что в доме, по улице Иожефа, где он является уполномоченным, вышвырнули из квартиры старую женщину - вдову вместе с сыном. Жители дома были до крайности возмущены этими действиями, достойными хортистской полиции. Жители просят немедленно выехать на место и расследовать дело. Кати попросила товарища Эси разрешить ей самой разобраться во всем.

- Точно, - кивнул Эси. -Потом ты исчезла на четыре дня, а сегодня явилась и сказала, что корреспонденции не будет.

- Да, - вздохнула Кати. - А произошло это на лестничной клетке одного из перенаселенных домов по улице Иожефа.

Коллеги с улыбкой слушали эту историю. Когда Кати о чем-нибудь рассказывала, то совсем ясно можно было себе представить все, о чем шла речь. И сейчас события словно ожили.

Под лестницей, на первом этаже стоит кухонный буфет, на котором рядами громоздятся всевозможные кастрюли и банки из-под варенья, маленький столик, весь заваленный вещами, и диван. На диване лежит старая женщина и громко стонет. Вокруг нее полукругом стоят мужчины, женщины. Завидев Кати, все бросились к ней и наперебой, хором стали рассказывать о том, какая здесь произошла возмутительная несправедливость: эта вот бедная старуха, вдова Ток, пострадавшая от бомбежки, уже пятый день живет здесь на лестничной клетке, ей негде спать, негде готовить пищу, негде даже помыться. Несчастная женщина еще во время осады перебралась сюда вместе со своим сыном и поселилась в комнате для прислуги четырехкомнатной квартиры номер два на первом этаже, брошенной хозяевами.

Там они перебивались все время осады, хорошие люди, мухи бывало не обидят. Хозяин квартиры с семьей был на западе. И вдруг неожиданно заявился. Ему, конечно, мало четырех комнат, он предложил бедной женщине немедленно выселиться из комнаты прислуги. К сожалению, старая темная женщина в свое время въехала в комнату прислуги без официального ордера. Но это-то и возмутительно - в нынешнее время требуют предъявления ордера, выданного властями Хорти или Салаши!

- Словом, ордера не было. Тогда возвратившийся с запада съемщик квартиры пошел к районному начальству. Не случайно, конечно, районный начальник тоже оказался членом партии мелких сельских хозяев: в двадцать четыре часа раздобыл приказ о выселении. Начальник полиции - разумеется, член той же партии - не помог бедной вдове и несчастному сироте, более того, он в тот же день послал полицейских, и вот, изволите видеть, эти люди уже здесь. Женщина тут, но где ребенок?

Вперед вышел молодой человек лет двадцати шести - тридцати и сказал, что Иштван Ток это он. Кати застыла от удивления. Ведь это же совсем не ребенок. Собравшиеся жители возражают, сиротой может быть и взрослый человек, взрослому тоже где-то нужно жить. Это, конечно, верно.

Хорошо, нужно теперь собрать материал. Все жильцы опять набрасываются на Кати. Какой еще материал нужен ей? Или она издевается? Что она, не видит кухонного буфета под лестницей? Не видит подушек, не видит керосинки на полу? Не видит, что кровь невинных вопиет к небу? «Все это я вижу, но я хочу видеть и приказ о выселении», - сказала Кати. Тогда к ней заковылял хромой мужчина в ночной сорочке. За ним, причитая, бежала его жена: «Шаника, ради бога, тебе станет еще хуже, иди сейчас же в постель». Но Шаника не шел в постель. Он поднялся на две ступеньки и, остановившись на возвышении, словно на ораторской трибуне, стал размахивать палкой.

Он кричал, что скорее умрет на этом святом месте, но не уйдет до тех пор, пока не добьется правды для бедной вдовы. Он кричал, что нынешние газетчики такие же, как и прежние, они пишут в интересах того, кто им больше заплатит, но он им покажет: если Кати не напишет правду, то он прибьет ее вот этой палкой.

Пререкались до тех пор, пока жена дворника крикнула старухе, чтобы та показала документы, так как эта корреспондентка все равно не верит своим глазам, она верит только бумагам.

Тогда вдова Ток достала справку, выданную нотариусом поселковой управы Дяллигета. Как свидетельствуется в справке, в июне тысяча девятьсот сорок четвертого года бомба попала в дом предъявителей справки, состоявший из комнаты и кухни. В доме после этого нельзя было жить, пришлось переселяться. Среди бумаг имелось также прошение в Управление жилым фондом Будапешта, в котором бедная старуха, как пострадавшая от бомбежки, просила, чтобы ей разрешили остаться с двадцатишестилетним сыном в комнате для прислуги по улице Иожефа до тех пор, пока не будет отремонтирован их дом в Дяллигете. Это прошение было отклонено районным управлением с мотивировкой, что комната для прислуги крайне необходима возвратившемуся в квартиру Ференцу Сатмари и его семье. Среди документов имелась также справка, выданная уполномоченным по дому о том, что семья Ференца Сатмари, кроме комнаты для прислуги, имеет еще четыре жилые комнаты. Комната для прислуги имеет отдельный выход, и, таким образом, занятие ее не может причинить беспокойства семье Сатмари.

- Ну, теперь вы довольны? - спросил хромой мужчина. - Теперь дошло?

Кати двинулась по лестнице вверх. Ее окружили сразу человек десять.

- Куда вы идете?

- К Сатмари.

- А что вам там нужно?

Но не зря Балинт Эси приучал Кати в каждом отдельном случае выслушивать обе заинтересованные стороны. Ведь бывали уже такие чудеса, когда человек хотел очернить собственную тещу, или соседа по квартире, или недруга своего сообщника, кредитора, не так ли?

Но жители дома окружили Кати, и она сдалась. Ведь столько человек свидетельствуют в пользу бедной вдовы, к тому же Кати своими глазами видела справку о бомбежке, читала свидетельство уполномоченного по дому. Что могла добавить к этому семья Сатмари? Положение казалось совсем ясным. Сатмари - член партии мелких сельских хозяев, районный начальник тоже...

- То есть барышня Андраш хочет сказать, что она не пошла к семье Сатмари? - хмуро перебил ее Эси.

^- Да.

- Дело становится интересным. А потом что ты сделала?

- Потом я возвратилась в редакцию, чтобы написать статью. Но статья что-то не получалась. Я кусала карандаш. Я уговаривала себя, уговаривала, что ничего интересного, конечно, Сатмари сказать не может. Важно то, что сказала бедная женщина, которую вышвырнули из комнаты. Верно, но как могло получиться, что бедную вдову разбомбили в Дяллигете в июне, а по улице Иожеф, по ее словам, она поселилась только во время осады, когда она вряд ли осмелилась бы идти в районное управление и просить официальный ордер на квартиру в связи с тем, что в ее дом попала бомба... Нет, я все же схожу и выслушаю также другую сторону.

Поздним вечером я наконец пошла. Около часа кружила я вокруг дома, не решаясь войти, боясь хромого, который грозился прибить меня, боясь бедной вдовы и ее сына, боясь, что не смогу незаметно прошмыгнуть мимо них на лестницу, боясь, что уполномоченный по дому снова будет спрашивать меня, почему я не верю демократической массе; а, будь что будет. Я собралась с духом и вошла во двор. Прошла туда-сюда, может, думаю, есть черный ход. Но черного хода не оказалось.

Коош, прыщеватый журналист-практикант, громко рассмеялся.

- Катины истории леденят кровь, не будь ее здесь, я подумал бы, что ее убили.

- Шш-ш... не мешайте, - сказал Эси.

- Я вхожу в дверь. Вижу, диван пуст. Выяснилось, что бедную вдову и ее сиротку жители дома кормят, поят, по очереди принимают на ночь и только днем они публично оплакивают их в парадном.

Я поднялась к Сатмари.

Дверь мне открыла девочка лет шести-семи с русой косой, очень приветливая. Это уже было плохо, потому что я очень люблю детей. Я боялась оказаться необъективной. Девочка побежала в комнату. «Я позову маму». Вскоре вышла женщина лет тридцати пяти с грудным, нескольких недель от роду, ребенком на руках. Она пригласила меня пройти к ним; кроме младенца и открывавшей мне дверь девочки с русой косой, здесь находилось еще четверо детей. Можете себе представить, как я была поражена? Мне до этого никто и не заикнулся, что у Сатмари столько детей.

- Это все ваши дети? - спросила я.

- Четверо детей - мои. А двое - моей покойной сестры. Мы их усыновили.

Я сказала, зачем пришла. Она ответила, что очень рада и очень удивлена, что я пришла выслушать и их. Да, говорю я ей, мы в каждом деле должны выслушать обе стороны. Женщина достала кучу документов, из которых я узнала следующее: владелец квартиры, доктор Ференц Сатмари, врач. Из четырех комнат одна -его кабинет, другая - приемная, остальные две - жилые комнаты. В этих двух комнатах раньше они жили впятером - родители и трое детей. Четвертый ребенок родился в рождество тысяча девятьсот сорок четвертого года в селении Оча, области Пешт, потому что жена его из тех мест на роды поехала домой, к матери. Таким образом, на западе они не были. Ей пришлось поехать домой еще и потому, что муж во время салашистского путча дезертировал из армии, и она несколько месяцев не имела никаких вестей о нем. Только недавно узнала она, что доктор Сатмари вступил в демократическую армию и принимал участие в боях на территории Австрии. Теперь муж демобилизовался, поехал за семьей в Очу и, безусловно, хотел снова въехать в свою бывшую квартиру. Вернулись они с шестью детьми. Конечно, в таком положении каждый уголок в квартире имеет значение. Старуху они и не хотели выгонять, на улицу, они предложили ей однокомнатную квартиру покойной сестры в Буде. Но старуха и ее сын заявили, что выехать из комнаты прислуги они отказываются.

- Да, это уже становится интересным.

- Меня тоже стало волновать это дело. Я спросила, что они знают об этой старухе. Сатмари пожала плечами и показала мне документ: нотариус поселка Дяллигет свидетельствует о том, что дом вдовы Палне Ток, состоящий из трех комнат: кухни, кладовой и веранды, -не был разрушен бомбежкой, он находится в целости и сохранности, в состоянии, пригодном для жилья. Прочитав это, мне не оставалось ничего другого, как рано утром сесть в поезд и поехать в Дяллигет осмотреть дом.

- Ну, и?

- Дом в полном порядке. Очень хорошенький небольшой домик, и, насколько мне удалось разглядеть сквозь запертую дверь и наполовину прикрытые жалюзи окна, две-три комнаты, хорошо обставлены, есть кухня, терраса. В доме есть электричество, колодец с воротом, дом под красной черепицей, в саду несколько фруктовых деревьев. Я немедленно пошла в сельскую управу и стала призывать к ответу нотариуса. Как могло случиться, что они в один и тот же день выдали вдове Ток справку, согласно которой дом состоит из одной комнаты, полностью разрушен бомбой и для жилья непригоден, а Сатмари - другую, согласно которой тот же дом состоит из трех комнат, находится в целости и полностью пригоден для жилья. Нотариус, вежливый господин, предложил мне сесть, весьма галантно поздоровался и сказал: «Помилуйте, мы не имеем возможности расследовать каждый случай. Приходит к нам кто-нибудь с двумя свидетелями и заявляет, что тот или иной дом пригоден для жилья, и мы выдаем ему справку об этом. Приходит с двумя свидетелями другой и доказывает, что дом не пригоден для жилья, мы даем справку также и об этом. Если тот или иной посетитель солгал, пусть это будет на его совести...»

- Что мне было делать? Я стала ходить из дома в дом, пока более-менее подробно выяснила все похождения семьи Токов. У главы семьи Пала Ток была когда-то мясная лавка, дававшая хороший доход. Но вот жена его осталась вдовой. Старший сын, а в семье всего два сына, некоторое время продолжал дело отца, но вскоре разорился. Этот молодой человек в начале тысяча девятьсот сорок четвертого года добровольно вступил в танковую дивизию «Хуняди». Младший сын, Иштван Ток, остался с матерью. Он возглавлял местную организацию нилашистской партии. Летом тысяча девятьсот сорок четвертого года младший Ток решил не быть дураком и воспользоваться сложившейся конъюнктурой. Он достал фальшивое свидетельство о бомбежке, с этим документом он подал заявление с просьбой дать ему квартиру на улице Святого Иштвана. Просьбу удовлетворили, и он получил бывшую квартиру зубного врача еврея, которого забрали в гетто. К сожалению, не успели Токи расположиться в своей новой квартире, как пятый район города подвергся страшной бомбежке. В квартиру зубного врача также попала бомба. Теперь они на самом деле стали пострадавшими от бомбежки и получили еще одну квартиру на улице Аради. Они перебрались сюда уже не только со своими вещами, но прихватили на память весь инструментарий зубного врача, рентгеновский аппарат, электрические бормашины, ковры, книги, буфет. Прошла неделя, другая. Токи уже стали проявлять нетерпение, в чем дело, почему на них больше не падают бомбы? Что им делать? Эти люди снова достают фальшивую справку о бомбежке и снова переезжают с улицы Аради на улицу Томпа, с улицы Томпа на улицу Фадрус, с улицы Фадрус на улицу Логоди, оттуда на проспект Терезии, и, пока они добрались до улицы Иожеф, управления, которое могло дать ордер на въезд, больше не существовало. Поэтому они въехали сюда без ордера. В подвал снесли огромное количество вещей: зубоврачебные кресла, фарфоровые сервизы, персидские ковры, электрическую детскую железную дорогу - все, что им удалось утащить из квартир, где они жили. Когда кончилась война, они вознамерились все это потихоньку спустить, но если им придется выехать из дома, то все сразу откроется и, кроме неприятностей, ничего не принесет. Поэтому они отказались от предложенной им однокомнатной квартиры в Буде, отказались и от предложения спортивного клуба в Геделле, приглашавшего Иштвана Тока, как отличного центра нападения, войти в состав клубной команды Геделле, обещая при этом предоставить ему квартиру. Не могли они переехать и в Балатонфюред, где родной брат вдовы Ток с удовольствием принял бы их в собственном доме, как не могли вернуться и в свой Дяллигет. Они вынуждены были до судного дня сидеть под лестницей в доме по улице Иожефа, потому что в подвале этого дома хранилось много краденых вещей. Представьте себе, если бы я не пошла к семье Сатмари, если бы я всего этого не узнала, то я написала бы о том, какое возмутительное нарушение закона совершено в районном управлении - вышвырнули из квартиры бедную старуху! Вот что бы я наделала!

С минуту стояла тишина.

- Поучительная историйка, - пробормотал Гати.

Балинт Эси, оторвав от рукописи клочок бумаги, катал шарик и задумчиво перебрасывал его из руки в руку.

- Да, поучительная. Кто не выслушивает обе стороны, кто принимает решение, не познакомившись основательно с делом, кто заботится только о внешней стороне явлений, а не об их сущности, тот не может быть коммунистом. А теперь, засучив рукава, принимайтесь за дело и давайте как можно больше хороших статей.

Все присутствовавшие быстро удалились; уходя последней, Кати остановилась в дверях.

- Ну что, Кати? -спросил Балинт.

- Товарищ Эси, я хочу поговорить с тобой.

- У тебя идея огромной статьи, да?

- У меня огромная личная проблема.

Лицо Эси стало серьезным.

- Пожалуйста, садись вот здесь.

Они остались вдвоем. Веселая, непринужденная атмосфера совещания испарилась. В комнате снова был порядок, никто не сидел на столе, болтая ногами, пишущая машинка тоже стояла на своем обычном месте. Эси сидел в кресле заведующего отделом и молча ждал. Сердце Кати готово было выскочить из груди.

- Товарищ Эси... я пришла к тебе за помощью, как пришла бы к старшему брату.

- Ну?

- Я невеста. Мой жених, доктор Иштван Ач, врач. Он уже год живет у нас, потому что бомбой разрушило его квартиру в Пештэржебете. Он все время торопил с обручением, но я все откладывала, потому что много было других проблем: работа, квартира, мебель. Наконец мы уговорились, что в мае мы поженимся.

Кати, покраснев, как мак, замолкла. Эси слушал терпеливо, не перебивая.

- Наступил май. Я ждала, но Пишта ни словом не упоминал о женитьбе. Пришел июнь, мать все выспрашивала у меня, не поссорились ли мы с Пиштой, но в действительности между нами ничего не случилось. Пишта выглядел усталым, был угрюм и молчалив. У меня тоже есть гордость, если он не хочет, и я не спрашиваю. Но вчера я совсем случайно узнала... что против Пишты возбуждено расследование. Его хотели освободить от должности, якобы выяснилось, что в рождество он украл радий. А я знаю, что он спасал радий от нилашистов. Он рисковал жизнью ради этого... Это неправда, что он хотел бежать с радием на запад. Пишта... сказать о нем такое! Он такой чистый человек, поверь.

Кати с мольбой посмотрела на Балинта Эси. Но заведующий отделом не глядел на нее, рассеянным взглядом он изучал ручку окна. Глаза его были серые, как Дунай во время дождя, в глубь их нельзя было заглянуть. Кати вдруг смутилась и со слезами в голосе продолжала:

- Я хотела просить... просить, чтобы вы проверили, потому что это неправда. Чтобы вы помогли, потому что Пишта не хочет, чтобы мы поженились, пока не выяснится его дело. Но я знаю, какой он замечательный человек. С тех пор, как я его знаю, он всегда был коммунистом.

- Он был членом нелегальной партии? - спросил Эси, и это была его первая фраза с начала Катиного рассказа.

- Нет, членом партии он не был... но примыкал. Он еще в то время поддерживал связи с коммунистами. Он прятал людей. Организовал слушание радиопередач, одного парня Тамаша Перца... Это произошло так. Прапорщик Миклош Орлаи, который был в партизанах в Уйпеште... словом, радий...

«Что я болтаю? - подумала Кати. - Почему я не могу рассказать обо всем так, как я продумала раньше? Почему я не могу разговаривать с Балинтом Эси, как коммунист с коммунистом?»

Она снова начала говорить, но теперь смутилась еще больше. Балинт Эси не спросил бы ее ни о чем, ни за что не спросил бы. Он только смотрел на Кати пронизывающим, холодным, почти враждебным взглядом.

- Его обвинили те, которые в рождество избили Марию Орлаи... А Пишта в первые же дни после освобождения вернулся в больницу и возвратил радий.

- Значит, радий был у него?

- Да, конечно. Я же тебе объяснила. В рождество он взял к себе радий, чтобы спасти его от нилашистов.

- Так.

Кати с волнением замечала, что лицо Балинта Эси становилось все более серьезным.

- Почему ты не рассказала мне обо всем этом раньше?

- Я ведь сама не знала, товарищ Эси. Я только вчера узнала... Пишта потому и откладывает нашу женитьбу, что хочет, чтобы сначала было расследовано все это.

- Так.

- Помогите разобраться в этом деле. Я знаю, что Ач честный, чистый человек...

- Ты уже раз сказала это, - перебил ее Эси. - Что значит честный?

- Он всегда говорит правду... честен.

- Говорит правду. Откуда тебе известно, что он всегда говорит правду? Сколько времени ты его знаешь?

- Три года.

- Хорошо. А раньше? Кем он был? Что делал? Как ты можешь знать?

Кати хотела ответить, но лишь шевельнула губами.

- Конечно, ты не можешь знать этого. Откуда тебе знать? А эти три года? Может быть, ты была с ним и днем и ночью? А если бы даже и так, то разве можно узнать его мысли, цели, планы?

- Я знаю.

- Когда он сказал тебе о радии?

- Он вообще ничего об этом не говорил. Я узнала не от него.

- Ну вот, видишь.

- Это другое дело. Он не хотел подвергать меня опасности. Радий он носил в капсуле на груди. Он не хотел, чтобы я узнала об этом и волновалась за него.

- Если капсула была на нем, то он подвергал опасности и тебя. Излучение радия вредно даже на расстоянии двух метров.

- Мы не были вместе. Я работала в шляпной мастерской, а он скрывался в другом месте.

- Так. Значит, вы во время осады не были вместе?

- Не были.

Балинт встал. Большими шагами он начал мерить маленькую комнату. Наконец, он остановился у письменного стола и стал нервно постукивать согнутым пальцем. Кати раньше никогда не видела его таким: острый, выдающийся вперед подбородок, зеленоватые, как бы фосфоресцирующие глаза.

Ужасное превращение. На месте хорошего друга, доброжелательного и понимающего старшего брата, стоял разгневанный божий ангел, который вот-вот поднимет свой огненный меч. Но зеленоватый огонек в глазах Эси вдруг погас. Балинт Эси словно подавил в себе порыв волнения, он устало махнул рукой и сел за стол.

- Скажи, к чему тебе все это понадобилось?

- Я тебя не понимаю, товарищ Эси.

- Как не понимаешь? Ты отличный журналист, перед тобой открыта дорога в жизнь. Делаешь большое дело. Полезное, Ты сама была работницей. И отец твой, и старший брат работали печатниками. Зачем тебе связываться с врачом? К чему это приведет? Неужели ты не найдешь себе подходящего парня, сотни парней?

Кати вскочила как ужаленная.

- Сиди, сиди, - сказал Эси и, почти с нежностью положив руку на плечо Кати, постарался усадить ее снова в кресло.

- Тебе кажется, Кати, что я с тобой жесток? Нет. Я сужу трезво. И у меня была невеста. Хочешь посмотреть ее фото? Смотри, она такая милая, такая красивая, что мое сердце и сейчас еще болит. Она распространяла листовки, ее схватили... Тюрьма на улице Маргит. Ее нет больше. А сердце болит до сих пор. Когда-нибудь я, конечно, женюсь. Думай, что и твой умер.

- Но зачем это? - спросила Кати в полном отчаянии.

- Затем, что это запутанное дело с радием, о котором ты здесь говорила, может быть, правда, может быть, и нет... А если, когда ты будешь уже его женой, выяснится, что он мерзавец... если у вас уже будут дети, что ты тогда будешь делать?

- Но я верю в него. И если его тысячу раз оклевещут, я и тогда буду верить ему... Если кого-нибудь обливают грязью, то грязь может и не пристать. Я у тебя научилась смотреть на каждое дело со всех сторон. Я знаю, что его обвиняют напрасно. И мне теперь оставить его?

Балинт Эси снова стал ходить взад и вперед.

- Ты уже взрослая и сама отвечаешь за свои поступки. Делай так, товарищ Андраш, как считаешь лучше. Но я... я еще раз предупреждаю тебя. Любовь может сделать человека слепым. Верь только тому, что видишь. Мне жаль, что ты так расстроена.

Кати тоже встала.

- Сегодняшние корреспонденции я сдала. Прошу тебя, дай мне один свободный день.

Балинт Эси удивленно кивнул.

- Пожалуйста.

В дверях Кати остановилась.

- Свободный день мне нужен для того... я пойду к Пиште. Я хочу, чтобы мы сегодня обручились. Я хочу показать, что верю в него. Я не могла бы жить без доверия.

- Желаю счастья, - сказал Балинт Эси. Они расстались без рукопожатия. Заведующий отделом сел к столу и стал листать рукопись, а Кати медленно закрыла за собой дверь.

Кати вошла в свою комнату и позвонила в больницу Святой Каталины. Прошла, казалось, целая вечность, пока оттуда ответили, пока сестра, снявшая трубку, не разобрала, кого просят к телефону. - Ах, господина доктора Ача? Подождите, пожалуйста.

Кати представила себе, как шаркает старческими ногами сестра, идя по длинному коридору гинекологического отделения, представила себе, как она заглядывает в палаты, открывает дверь в ординаторскую, в операционную. «Господина доктора Ача к телефону». И Пишта бегом спешит... Ой, что же ему сказать?

- Алло, Иштван Ач слушает.

- Это я, Кати.

Голос Ача стал взволнованным:

- Катика? Не случилось ли чего?

- Нет, нет, нет... я совсем по другому вопросу звоню к тебе. У тебя не будет свободного часа сегодня?

- Даже два. Сейчас я закончу обход, а затем до трех свободен.

- Тогда зайди за мной в редакцию и мы пойдем расписываться.

- Что?

- Распишемся. Пойдем к регистратору в загс... я уже звонила в городскую управу и все выяснила. Шани Мадяр работает в районной управе - он в одну минуту нас зарегистрирует.

- Так неожиданно? Я не понимаю...

Голос Кати стал обиженным, плачущим.

- А я думала, ты хочешь на мне жениться.

- О господи, милая моя глупышка, конечно, хочу, и еще как! Знаешь, что! Я закончу обход и ровно в двенадцать буду у тебя.

Кати положила трубку. Лицо ее горело. Сейчас три четверти одиннадцатого. До двенадцати еще семьдесят пять долгих минут...

Иштван Ач в это время закончил обход.

- У вас опять болит голова, господин доктор? - с тревогой спросила сестра, когда они вышли из палаты. - Вы очень побледнели и стали так рассеянны.

- Нет, что вы, у меня ничего не болит, только... а, все равно. Я после трех возвращусь. Послушайте, вы случайно не знаете, где можно достать цветы?

- У садовника, - ответила удивленная сестра.

Доктор Ач последнее время ей не нравился. Плохой цвет лица, головные боли. Часто жалуется на тошноту. Такому, как он, молодому человеку нужна любовь, нужен отдых, а он все время в больнице. Он приносит так много пользы, а главный врач Жилле еще обливает его грязью...

Иштван Ач поправил галстук. У Ведрешей он попросил щетку и, почистив пиджак, побежал в районный комитет партии, прямо к Йожефу Чорба.

- С чем хорошим пожаловал, товарищ Ач?

- У меня просьба.

- Пожалуйста.

- Товарищ Чорба, ты знаешь мои дела?

- Вот это вопрос! Конечно, знаю.

- Ты веришь, товарищ Чорба, обвинениям, выдвинутым против меня?

- Если бы верил, товарищ Ач, то не требовал, чтобы ты до окончания расследования оставался на работе.

- Если я сейчас женюсь, если я возьму в жены девушку, члена коммунистической партии, выполняющую важную работу, - я не доставлю ей неприятностей?

- Товарищ Ач, если твоя совесть так чиста, как я о ней думаю, то тебе незачем волноваться. Разве ты не веришь партии? Не веришь в то, что мы восстановим правду?

Ач кивнул головой.

- Как так не верю. Но тогда я еще кое о чем попрошу тебя, товарищ Чорба. Будь свидетелем моей регистрации.

- С превеликой радостью, - не задумываясь, ответил Йошка Чорба.

Без пяти минут двенадцать Иштван Ач вошел в редакцию. Он принес Кати букет белых роз.

- Катика, я сообщил твоей матери. Там внизу ждут свидетели: Мария Орлаи и Йошка Чорба. Пойдем?

- Пойдем, - кивнула головой Кати и закрыла портфель. В дверях комнаты Ач на секунду задержал Кати.

- Я тебе не сказал еще самого важного.

Кати остановилась, ожидая.

- Я тебя очень люблю, - шепнул ей Ач и прижал к себе.