Море-2

Чечевичная похлебка

Доктор Аладар Ремер добрел до своей старой квартиры, держа под мышкой стоптанную женскую туфлю и мешочек сухого гороха. Ключа не было, да в нем и нужды не было - дверь оказалась без замка. Но если бы даже замок и был, он все равно не явился бы преградой, так как в дверях не хватало большой, с квадратный метр, филенки. В прихожей остались неповрежденными только две стены, а из кабинета исчез огромный резной письменный стол. Император добрел до книжной полки, сел на пол и громко заплакал. Он не испытывал никакой боли, да и голод чувствовался не очень сильно. Его угнетала царящая неразбериха и собственная беспомощность. Он мечтал о чем-то неопределенном, может быть, теплых мягких объятиях, о свежей постели, о ласке жены, а может быть, о старом кресле перед камином, о томике стихов Гёте и чашке чая. О чем-то таком, ради чего стоило бы жить дальше. Об Ольге он не знал ничего. Когда его забрали и держали в тюрьме, устроенной в здании бывшего учительского института на улице Силарда Рэкк, он все надеялся, что жена придет за ним. «Она не может оставить меня здесь, не может оставить...» - исступленно бормотал он. Ему вспоминались лучшие минуты их совместной жизни, белое теплое тело жены, и его начинала одолевать мучительная тоска; порой ему казалось, будто он сходит с ума. «Не может она оставить меня здесь». Он вспоминал о купленных Ольге драгоценностях, о восторженных восклицаниях и поцелуях, которыми она встречала его, когда он приносил ей из магазина шелковые тряпки. «У нее было всего сто десять пенге, когда я женился на ней, пять тысяч дал я ей в первую же неделю на платья... Нет, она не оставит меня здесь». Он воскрешал в памяти и другую картину, ту ужасную ночь, когда Ольга настаивала, чтобы они разошлись. Сейчас, в разгромленной квартире, сидя, съежившись, на ковре, озаренный ярким светом солнечного дня, он не верил, что Ольга вернется. Когда его забрали, наверное, тотчас же был оформлен развод. Может быть, Ольга снова вышла замуж, может быть, за фашистского офицера и сейчас живет в их вилле, на горе... А может быть, он уехал на запад, да, скорее всего, и она уехала с ним на запад, и теперь живет в Германии или в Швейцарии, и он ее больше не увидит. Доктор Ремер плакал, громко всхлипывая. Он уже не думал ни о чем, он плакал, как ребенок, который давно уже забыл о том, что ударился, или о том, что его испугало, или о том, что хотел есть, но продолжал плакать.

Он не слыхал, как кто-то вошел в комнату, и только тогда вздрогнул, поднял голову с застывшим непониманием во взгляде, когда с громким воплем к нему бросилась женщина с желтой, как пергамент, кожей, спутанными волосами, худая, как скелет, незнакомая и в то же время очень знакомая.

- Ольга! Ольга!

- Мышонок мой!

Она обняла его, помогла ему встать и отвела в единственную уцелевшую в квартире комнату по другую сторону лестничной площадки, посадила, набросила одеяло на его дрожащие плечи. Через несколько минут он пришел в себя и даже заметил, как постарела его жена: на лице морщины, в движениях усталость, особенно, когда она бросает в огонь остатки сломанной мебели. Перед большим, обвалившимся черепичным камином стояла печка-времянка с разбитой плитой. Печка ужасно дымила, тепла давала мало. На ней в кастрюльке кипела какая-то неопределенная жидкость. Здесь, в прекрасной спальне Ольги, выбитое стекло огромного трехстворчатого окна было заклеено пузырящейся бумагой. На веревке, протянутой над французской кроватью, сушились блузка и комбинация. На полу перед венецианским зеркалом стояла старая дорожная корзина с топливом: ножками от стульев, обломками балок, какими-то планками. Труба жалкой печурки входила в камин, но от пробивающейся сквозь щели копоти на кремовых стенах комнаты образовались темно-коричневые полосы.

Доктор Ремер, выпив кружку теплого, несладкого, настоянного на каких-то ужасных травах чая, дремал в кресле. Только через несколько часов до него, наконец, дошло, что его жена непрерывно рассказывает, рассказывает что-то. Начала рассказа он не помнил, а середины не понял.

- Бог его накажет! Накажет! Судьба не пощадит его ребенка! Будь он навеки проклят! Если есть бог, он накажет его! Как только тебя забрали, ангел мой, я пошла к нему, на коленях просила его освободить тебя из тюрьмы. Я отдала ему свою золотую цепь, отдала бриллианты, все отдала... Он задрал нос, требовал еще, я сказала - больше у меня ничего нет. На следующий день пришли из гестапо с обыском, перевернули все вверх дном. Искали лондонские письма... Это Татар заявил на нас, другой никто не мог, будь он проклят... Я написала ему! Еще в июне, с кирпичного завода... написала, что меня увозят оттуда, просила его помочь, но он не помог... Радовался, что мы подохнем, радовался, что погибнем, что он сможет захватить мое имущество, виллу, жить здесь с любовницей... Чтоб их бог наказал... Нет, нет, на бога нечего надеяться, я сама сделаю, вот этими ногтями я выцарапаю ему глаза. Он разорил нас, погнал на смерть, я больная, у меня что-то с легкими...

Упав на кровать, Ольга плакала, громко всхлипывая. Доктор Ремер не чувствовал ничего, кроме усталости. Ему было хорошо сидеть здесь: в печке потрескивали поленья. Выпить бы еще чашечку теплого чаю и лечь в кровать, настоящую кровать, укрыться с головой, как любил делать в детстве, и спать... хорошо бы поспать. Вдруг в комнату вошел Татар. Может быть, он и стучал, но стука никто не слышал. Он появился в комнате так неожиданно, как в опере из люка появляется бес или как в страшных сказках - смерть: «Ты звал меня, я здесь».

Он похудел, на нем был приличный костюм и приличное пальто. На голове вместо шляпы русская меховая шапка. В одной руке он держал корзину, покрытую кухонным полотенцем, в другой -поднятой вверх и вытянутой вперед, покачивалась, как боевое знамя, бутылка вишневого сока. Минуту он стоял молча посередине комнаты, под неподвижными застывшими взглядами Императора и Ольги. Затем, словно он много раз репетировал эту сцену перед зеркалом, направился прямо к кровати. Он осторожно поставил корзину и бутылку вишневого сока на маленький столик. В корзине под полотенцем можно было увидеть красную эмалированную кастрюлю, маленькую четырехугольную буханку хлеба и кусок колбасы, размер которого определить было нельзя.

Доктор и Ольга, не отводя глаз, следили за каждым шагом Татара, как прожектора противовоздушной обороны ведут пойманный лучами вражеский самолет. Татар неожиданно повернулся, закрыл на мгновение своим телом корзину, широко развел в стороны руки и остановился перед доктором.

- Я-таки дожил до этого дня! Я снова вижу вас! Сколько бессонных ночей провел я, сколько тревог и волнений пережил! Дорогой господин доктор! Мы снова вместе! Если бы вы знали, сколько я перетерпел из-за вас! Два раза меня допрашивали в гестапо! Помните, я говорил вам, берегитесь Паланкаи! Сколько раз предупреждал вас, не правда ли? А Карлсдорфер, вот лицемер! Ведь у него были деньги! За сто тысяч форинтов гестапо готово было отпустить вас, но он не дал денег! Ой, дорогой господин доктор, вы все же выжили! Есть бог, теперь я твердо знаю, что бог есть!

Доктор Ремер, как завороженный, смотрел на чуть-чуть сползшее с корзины посудное полотенце. Красная эмалированная кастрюля напомнила ему о прекрасных обедах. Он чувствовал запах горячего мясного супа, нос его улавливал тонкие ароматы воображаемых блюд, ноздри задрожали, и он стал судорожно глотать слюну. Затем видение мясного супа с тонкими, как ниточки, лапшинками, кусочками петрушки и кружочками моркови исчезло, и вместо него появилось видение фасолевого супа: жирного, коричневого навара, в котором среди драгоценных камешков пестрой фасоли утесом возвышался кусок свинины... О, если бы в кастрюле был фасолевый суп!.. Доктор Ремер почти бессознательно слушал болтовню Татара. - Я отомщу за ваши страдания, отомщу, пусть даже ценою собственной жизни! Я разыщу этого проклятого нилашиста... Я передам его властям! Прошу вас, господин доктор, доверьтесь мне, поверьте, что единственный преданный вам человек - это я! Скажите, что вы мне доверяете!

Жена Ремера сидела на краю кровати, в полуметре от корзины. Она смотрела на вишневый сок. Она пыталась смотреть на что-нибудь другое, на мужа, на Татара, пыталась следить за тем, что говорит управляющий фирмой, но слова отскакивали от ее барабанных перепонок как горох от стены. Она не разбирала слов, потому что все они имели для нее в эту минуту только одно значение: «Этот вишневый сок ваш».

- Скажите, что вы мне доверяете, господин доктор. Нет у меня другой цели в жизни, как только верно служить фирме...

- Пожалуйста, дорогой друг... пожалуйста, садитесь, благодарю, очень благодарю вас за вашу преданность...

- О, я только... самый элементарный долг человека... После такой ужасной бури... и если это вас не обидит, я хотел бы... немного пищи... Мы тоже очень нуждаемся, но моя мама будет теперь каждый день посылать вам немного еды. Если разрешите, сударыня, немного фасолевого супа... Он, пожалуй, еще не остыл, пожалуйста. Я завтра вернусь, если господин доктор даст указание приступить к работе, созвать работников в контору, составить опись имущества, подготовить заявление о привлечении к уголовной ответственности нилашистских преступников... К тому времени господин доктор немного придет в себя, и, если вы разрешите, приятель моего шурина - отличный каменщик... Я его еще сегодня пришлю привести в порядок квартиру.

Жена Ремера медленно разобрала корзину. Стоя спиной к мужчинам, она развязала тонкий шпагат, удерживавший бумагу на бутылке с вишневым соком. Старый пергаментный колпачок громко зашуршал. Ольга вздрогнула, как вор, пойманный на месте преступления, но все же вытащила из бутылки наполовину высохшую ягоду, твердую как камень, и, млея от наслаждения, положила ее в рот. Потом она сняла крышку с кастрюли. Поднялось облако пара, в затхлой, продымленной комнате торжествующе распространился аромат фасолевого супа.

- Я уже заготовил доверенность, господин доктор, - подобострастно сказал Татар. - Я всей душой предан вам... пожалуйста, у меня есть ручка.

Татар полез в карман и побледнел. Рука его остановилась на полпути. Какая глупость! Он все до мелочей рассчитал так предусмотрительно, как капитан корабля, плывущего в океане, а про самопишущую ручку забыл. Забыл о том, что массивный золотой паркер принадлежал доктору Ремеру.

Но замешательство его длилось всего лишь секунду. Рука его теперь уже твердо, без дрожи продолжила свой путь. Он достал из кармана ручку.

- Может быть, я доставлю вам маленькую радость, господин доктор. Я сберег вам... пожалуйста, в знак того, что каждый день ждал вас, - ваша ручка!

И дрожащие, худые, как у скелета, пальцы доктора привычным движением взяли дорогую, такую знакомую вечную ручку. Казалось, он снова сидел в конторе и, как прежде, облеченный всей полнотой власти, решал дела Завода сельскохозяйственных машин. Его охватило чувство умиления, когда он увидел свою привычную подпись на белом листе бумаги под отпечатанными на машинке строчками: «Поручаю господину управляющему Татару...» Татар исчез так же внезапно, как и появился. Его появление могло показаться галлюцинацией, если бы не остались явные знаки реальности его в виде посудного полотенца, белого в красную клетку, полной кастрюли фасолевого супа, хлеба, муки, домашней колбасы, вишневого сока, заботливо уложенных на дне корзины двух тарелок, двух ложек, двух кружек и вечной ручки в руках доктора Ремера.

Подавая мужу тарелку супа, госпожа Ремер предупредила:

- Ешь не спеша, ты еще не совсем здоров.

Доктор с такой силой схватил тарелку что суп пролился на руку. Он хотел что-то сказать, но не мог, он глотал, глотал, задыхаясь и не пережевывая фасоль,

- Он принес мне мою ручку...

Жена не сводила глаз с вишневого сока.

- Он принес мою ручку, а я бы никогда не узнал, что она у него...

- Паланкаи всегда был темным, мерзким типом, - сказала Ольга.-Можно было сразу, по глазам определить этого нилашиста.

- Японский учил... японский!

- Татар всегда приносил масло, даже тогда, когда достать его было невозможно.

- Заводу без Татара не обойтись.

- Преданный человек.

- Преданный, - подтвердил доктор,

- Такого человека надо ценить.

- Я доведу Паланкаи до виселицы...

- Он пришлет своего шурина.

- Какого шурина? - испугался Ремер.

- Ну, Татар сказал... пришлет своего шурина, каменщика. Дать тебе вишневого сока, мышонок?

- Лучше еще фасоли, если можно.

Ольга погладила высохшую, как мумия, голову доктора Ремера.

- Побереги желудок, дорогой мой, у тебя язва.

- Дай еще немного.

- Опять будет тяжело в желудке, - сказала жена, но оставшийся суп все же разделила пополам. - Ты уже двадцать лет не ел фасоли.

- Мы начнем новую жизнь, Ольга, - взволнованно произнес доктор, собирая мякишем хлеба последние капли супа со дна кастрюли. -Мы будем жить счастливо... - и, осоловев от еды, откинулся на спинку кресла.

Ольга положила немытую кастрюлю и тарелки обратно в корзину.

- Нужно срочно телеграфировать в Лондон, - сказала она и посмотрела на мужа... но доктор уже спал. Лицо его было бледно, нижняя челюсть отвисла, он выглядел мертвецом.

Жена остановилась перед венецианским зеркалом. На мгновение она увидела себя такой, какой была год назад: полной, выхоленной, со свежей прической. Затем она с ужасом увидела морщины, бледные губы, лихорадочно блестящие глаза, дряблую шею и, дрожа, почувствовала, что у нее, как обычно по вечерам, начинается озноб и повышается температура. «Начнем новую жизнь!» - сказала она своему изображению в зеркале. Затем отошла к столику. По ее лицу ручьем текли слезы. Она быстро, не переводя дыхания, выпила весь сок из бутылки.