Море-2

Симфония судьбы

Здравствуйте, Агнеш!

Агнеш подняла глаза, покраснела и быстро захлопнула книгу.

- Ой, я вам помешал?

- Нет, честное слово, нет. Книгу я только перелистывала, - ответила она. Протянув руку молодому человеку, Агнеш жестом пригласила его сесть на скамейку рядом. - Выпал часок свободного времени, и я вышла насладиться ясным солнцем, посидеть здесь в саду Карои, воспользовавшись тем, что поставили первые две скамейки. Как хорошо, что бомбы и соседи пощадили мои любимые книги, я снова перечитываю их.

Но сейчас у нее и на самом деле не было желания читать. Села она на эту скамейку, потому что ей хотелось побыть одной, подумать, как справиться со своими чувствами. Мучающийся, ищущий счастья Тонио Крегер сейчас был так близок ее сердцу. «Может, из меня и не выйдет хороший врач», - непрерывно повторяла она про себя. В тот день, когда возвратились домой мать и Ферко, Агнеш, не говоря никому ни слова, опять отрешилась от своих мечтаний. Еще не прошла радость первых поцелуев, теплых объятий, еще не высохли слезы встречи, не кончилась первая ночь, проведенная в разговорах, а Агнеш скрепя сердце решила похоронить теперь уже окончательно и навеки свою мечту. Через три дня после возвращения Ферко снова стал ходить в гимназию; в семь утра надевал свои самые старые брюки, скаутские ботинки и шел в школу разбирать развалины. Очень и очень редко он учил что-нибудь по растрепанной, как капустный вилок, книжке, покрытой жирными пятнами. Он носил значок Мадиса и принимал участие во всех демонстрациях. «Где ты был?» - спрашивала мать возвращавшегося перед вечером сына. «Мы участвовали в демонстрации за новый закон о школьниках», «Была демонстрация против реакционных министров», «Демонстрировали против спекулянтов», - сообщал Ферко и для большей важности добавлял: «Мы не остановимся на полпути... реакции придет конец».- «Оставь это,- сердито говорила мать. - Вы оба совсем спятили с ума». - «За что ты сердишься? - спрашивал недовольный Ферко. - Может, ты хотела, чтобы я шагал в отряде левенте на фронте? Чтобы я пел: «Я солдат Миклоша Хорти»?

Агнеш подолгу смотрела, как Ферко на клочках бумаги решал примеры по алгебре, как он зубрил французские неправильные глаголы.

Мать, словно волшебница, за два дня преобразила квартиру, создала в ней уют. Она готовила роскошные обеды - пареную брюкву, фасолевый суп, суп из сушеного гороха, мариновала свеклу и пекла печенье из кукурузной муки и патоки. Агнеш приносила домой жалованье и «паек»: несколько сот граммов темного, с неприятным запахом растительного масла, мешочек фасоли, банку повидла. Агнеш испытывала потребность сесть возле матери, взять ее за руку и спросить: «Мама, как будем жить дальше?.. У меня так болит сердце...» Но мать иной жизни и не ожидала: на нее ложатся все хлопоты по дому, Ферко учится в гимназии, а Агнеш работает в конторе, и им всем вместе остается ждать, ждать весточку - когда вернутся домой отец и Карчи... С матерью ведь не поговоришь так, как хочется. Мать все плачет, молится. О, это такое трудное дело! Мать всегда говорила, что хочет быть для Агнеш самой близкой подругой, что Агнеш может смело рассказывать ей все без утайки, и главное - спрашивать обо всем. Но Агнеш, как она ни старалась побороть себя, ни перед кем не была более замкнутой, ни перед кем не таилась больше, чем перед матерью. Может быть, это происходило потому, что мать не любила людей и не доверяла им. Она оберегала семью, как наседка цыплят. Она с удовольствием оградила бы свой дом от всех посторонних. Баррикадами ковриков и половых тряпок преградила она вход в комнату, косилась на друзей Карчи, а то и выговаривала им, если те пытались пройти к нему, тщательно не вытерев ног. Если к отцу приходил кто-нибудь поговорить или сыграть в шахматы, мать, раздраженная, ходила взад и вперед по комнате, гремела посудой, хлопала дверцами шкафов. Она предпочитала, чтоб дома были только свои - семья - и чтоб она могла занимать детей сортировкой гороха или заготовкой щепок и говорить с ними о дороговизне, о соседях, которые не убирают кухню...

Мать запирала двери на два запора и трижды выходила проверять, надежно ли держит цепочка. Агнеш все это угнетало и раздражало. Она хотела жить в дружбе со всеми.

С матерью ей трудно было говорить, как подруге с подругой, хотя бы уже потому, что они были неравными сторонами. Мать знала каждую клеточку ее тела, она с детства ухаживала за ней, купала ее. И потом мать была очень стыдлива, и, когда Агнеш в тринадцать лет в тревоге переживала дни своего превращения в девушку, мать в двух словах изложила ей правила гигиены, но не привлекла ее к себе, ни слова не сказала о том, как она переживала двадцать с лишним лет назад то же самое. Она не умела рассказывать - только спрашивала, а Агнеш хотела не исповедоваться, а делиться своими мыслями. Таким образом, взаимоотношения матери и дочери не были отношениями доверия за доверие, они скорее строились на том, что мать обслуживала ее, против чего Агнеш восставала. Агнеш любила людей и верила им. «Тебя всякий обманет, одурачит, перехитрит», - не раз сетовала мать, когда Агнеш не торговалась в лавках, по первой просьбе давала взаймы все что угодно: деньги, продукты, раздавала книги. Агнеш хотела, чтоб к ней приходили ее соученицы; особенно ее тянуло, не известно почему, к худенькой, русой, веснушчатой, некрасивой девушке в очках Ице Лампель. Агнеш как-то доверительно рассказала ей, что на скучных уроках, например на географии, когда класс повторяет реки Франции, она мечтает о разных вещах, например о том, как она построит школу в Балатонвилагоше, где она была раз в жизни и где Балатон такой мелкий, что можно на целый километр зайти в озеро и вода не достигнет груди. Там, в прибрежной сосновой роще, она построит школу, в которой смогут учиться бедные дети всего мира. Преподавание там будет вестись на ста языках, и каждый ученик сможет сам выбрать, кем быть: учителем, инженером, слесарем, врачом. Ну конечно, врачом! Там все будут заниматься спортом. При школе будут теннисные площадки, а вместо утренней зарядки -плавание в Балатоне...

Ица Лампель слушала ее с глуповатым видом, иногда даже хихикая. «Ну что ты скажешь на это?» - спросила ее Агнеш, затаив дыхание от волнения, но Ица уже не слушала ее, а с торжествующими возгласами побежала прочь. «Девочки, у Чаплар есть бассейн на Балатоне...» После Ицы Лампель приходили новые подруги, дружба продолжалась несколько дней или в лучшем случае несколько недель: она не приносила удовлетворения. Агнеш искала такую подругу, которая понимала бы ее сокровенные мечты, у которой были бы такие же дикие и смелые порывы, которая тайно изучала бы латынь и читала бы биографии великих людей, людей, которые начинали свой путь больными, бедными, слабыми и становились сильными и могущественными, которые благодаря несгибаемой воле достигали своей цели: становились врачами, учеными, путешественниками. Но девочки любили только шептаться о мальчиках, платьях, танцах, и Агнеш оставалась в одиночестве.

Поэтому Тибор означал для нее нечто большее, чем первый поцелуй, чем первая любовь, немного щемящая, немного сладкая и очень быстро проходящая. Тибор дарил ей мед дружбы, вкус которого она познала только с ним: исправленные итальянские письма, бесконечные разговоры, его шутливый, доверительный, иногда иронический, иногда теплый тон, разговоры, из которых между юношей и девушкой возникает первая любовь.

В эти трудные дни она особенно нуждалась в дружбе. Кати она не видела уже несколько недель. Та гонялась за материалом и почти никогда не бывала в Будапеште.

Гизи была всегда рядом - они каждый день встречались в конторе. Как-то вечером Агнеш поделилась с ней своими мыслями. Гизи кивала головой, а на другой день положила на стол Агнеш записку: «В экономический институт можно записаться сегодня и завтра, улица Серб, 23». «Не хочу я быть экономистом», - подумала удивленная Агнеш и сердито смяла записку. «Не такого совета ждала я от Гизи».

Гизи все утро была в министерстве промышленности, появившись в конторе, она тотчас же спросила:

- Прочла мою записку?

- Прочла. Но ты же знаешь, что меня это не интересует.

- Подумай, Агнеш. Ты все равно получаешь университетское образование. А, учась на экономическом факультете, ты можешь продолжать работу в конторе. Через четыре года будешь иметь диплом. Можешь посещать лекции по истории экономики и экономической географии... Ремер разрешил мне ходить на наиболее интересные лекции, а утром отрабатывать пропущенные часы. Тебе он тоже разрешит.

«Может быть, хороший врач из меня и не получится, - думала Агнеш, подписываясь под заявлением о приеме в университет. - Не получится из меня хороший врач». - Она сжала губы, когда входила к декану экономического факультета, чтобы он рукопожатием посвятил ее в гражданство университета. «Не получится из меня хороший врач», - старалась она унять щемящую сердце боль.

И сейчас, снова повторяя это, она листала Тонио Крегера, желая найти когда-то, очень-очень давно, подчеркнутые карандашом в книге понравившиеся ей строчки: «Счастье не в том, что человека любят. Одно это чувство - лишь удовлетворение тщеславия, сопряженное с отвращением. Счастье, когда человек любит...» Она хотела думать о Тиборе, думать с болезненной тоской, о Тиборе, который так давно не показывается, Молодой человек приподнялся.

- Я, как видно, мешаю вам. Или вы все еще в обиде на меня?

- Оставайтесь. милый, - и, не зная, как обратиться к нему, быстро добавила: - Милый Яни. И если вы имеете в виду происшедшее в конторе, то правы были вы, и мы просим не сердиться на нас...

- Тут дело не в том, что кто-нибудь на кого-нибудь сердится или не сердится, Агнеш. Тут дело в принципиальности.

- Опять хотите мне лекции читать?

- Извините меня, я совсем не хотел читать вам лекции ни сейчас, ни когда-либо раньше. Поговорим лучше...

- Нет, можете спокойно продолжать вчерашний спор.

- Как вы могли сделать такое с Чути?

- Я сделала? - обиженным тоном спросила Агнеш и побледнела. -Я...

Она хотела сказать: «Я сделала все, что могла, все, я рассказала о Татаре комиссии по проверке...» Но слова застряли у нее в горле, потому что она чувствовала: ее усилия были напрасны, раз все так кончилось.

- Я это говорю не потому, что люблю Чути, как родного отца... Какой это ценный человек для завода... в его мизинце ума больше, чем у всей этой банды в голове... Знаете, что они хотят сделать с заводом? Разобрать по винтику, вывезти... А такого замечательного инженера намереваются на основании двух свидетельских показаний... Трудно даже говорить об этом, - и Яни Хомок, ковыряя землю носком ботинка, сердито махнул рукой. Он боялся, что вот-вот заплачет от злости.

Тревожный, робкий голос Агнеш заставил его вздрогнуть.

- Но что я могу сделать? Я бы с радостью помогла.

Яни Хомока вдруг охватила беспредельная нежность. Ну вот. Перед ним Агнеш Чаплар, самый честный человек во всей конторе, а он к ней так относится. «Если я такой храбрец, так почему бы мне не сказать этого в лицо Татару или господину доктору Ремеру...»

- Я не хотел вас обидеть, Агнеш. Вы уж извините.

В глазах Агнеш показались слезинки. Смутившись, она быстро отвернулась, кончиком платка вытерла глаза и сердито сказала:

- Ничего. Можете продолжать. Я не обиделась.

Она была встревожена и, кроме того, злилась на самое себя. Никогда она не плакала, а теперь, в последнее время, она по любому случаю ударяется в слезы. У нее было так тяжело на сердце, что ей хотелось бы сейчас укрыться в кустах и плакать, плакать...

Яни виновато молчал.

-Агнеш, - начал он наконец, - Агика... Видите, какой я... А ведь я всегда мечтал о том, что мы вот так сядем когда-нибудь с вами вдвоем и обо всем поговорим.

Агнеш посмотрела на него с удивлением. - Мечтали?..

Лицо Яни Хомока было теперь совсем не таким, как пять минут назад. Оно было и не таким, каким она его видела в конторе, не таким, каким видела на заводе, хоть и объяснить, что в нем нового и непривычного, она вряд ли смогла бы. Казалось, каждая черта этого лица стала мягче. Серьезный, немного печальный взгляд его карих глаз стал как будто более задумчивым, более сдержанным, изгиб тонких полуоткрытых губ выражал удивление, прямой нос был слегка вздернут. Всегда собранный, Яни казался сейчас каким-то неловким. На всегда гордом и энергичном лице его сквозь смущенную улыбку проступала робкая мольба. Он такой же, совсем такой же, как Карчи... О, увидит ли она еще когда-нибудь Карчи? Это внезапное воспоминание вызвало слезы.

Янош ничего не спрашивал, он придвинулся ближе и по- братски взял Агнеш за руку. Он чувствовал, как эта рука горит, как дрожат ее пальцы. «Нужно оставить ее одну», - подумал Яни, но с места не тронулся. Агнеш медленно высвободила руку и вытерла лицо.

Смущенные, сидели они друг подле друга и молчали. Каждый хотел сказать что-нибудь другому, чтобы тот не ушел, но мысли их кружились, путались, и подобрать нужные слова было невозможно. Над садом сияло предвечернее солнце. На детской площадке еще не было качелей, в самом центре ее на месте прежних цветочных клумб - яма с водой для тушения зажигалок, а немного подальше -песчаный могильный холм. Но деревья - спокойные и старые каштаны с широкими листьями - снова стояли в цвету; а за оградой, в саду картинной галереи, люди лихорадочно готовились к чему-то. Они носили стулья и расставляли на открытой эстраде пюпитры.

- Будет концерт, - вдруг сказала Агнеш.

- Я знаю и поэтому пришел сюда. Бетховен - Пятая симфония.

- Вы любите музыку?

Яни с легкой обидой улыбнулся.

- Мы с друзьями часто бывали статистами в Опере. Вначале только ради денег, но потом в памяти удерживалась и музыка. Но вы не подумайте, что я шибко разбираюсь в ней, я ее только очень люблю. А почему вы с таким удивлением спрашиваете?

Агнеш покраснела. Она по-настоящему удивилась; вспомнила о друзьях отца и Карчи, которые выключали радио, когда передавали Баха или Моцарта. Для них музыка начиналась маршем и кончалась «Лари-Фари, ждать не нужно». О, Агнеш научилась у Тибора, как восторгаться «Апассионатой» или звучанием литавр. А когда она дошла до Гайдна и Бетховена, то почувствовала себя неизмеримо выше.

- Я не удивляюсь, я радуюсь.

- Почему радуюсь? Снова сказала невпопад», - недовольно подумала она. Но Яни, улыбаясь, по-прежнему смотрел на нее своим милым ребячьим взглядом.

И у Агнеш болезненно затрепетало сердце. Взгляд Яни Хомока сейчас был таким же, как у Тибора, тогда, единственный раз, давно, под каштанами... Розовели кудрявые цветы каштаном, по улице шел чумазый, вихрастый, темно-русый мальчик в сандалиях, шел и грыз ногти...

- Давайте послушаем концерт, Агнеш.

- Я тоже подумала, но...

Яни Хомок рассмеялся.

- У меня нет двух миллионов восьмисот тысяч пенге... мы оба работаем на одном и том же заводе, оба голодаем... И если я не могу пригласить вас в пятый ряд партера, то предложить взобраться на забор могу. Идет?

До начала концерта оставалось еще около получаса. Ряды стульев были пусты, но за оградой в саду публика прибывала. Вблизи ограды на разостланных на земле пальто, просто на траве, на камнях сидело несколько сот терпеливых любителей музыки. Серьезные мужчины в очках, молодые девушки в комбинезонах, плащах, с портфелями или с лопатами дружелюбно поглядывали друг на друга, ожидая давно не испытываемого наслаждения. У самой ограды много людей стояло. Опершись на нее, они радовались, что обеспечили себе хорошие места. Держась обеими руками за решетку, Агнеш прислонила лицо к холодному железу и смотрела на желтую стену картинной галереи, на колокольню, деревья, на весь этот милый, знакомый ей мир.

Она представляла себя в белом полотняном платье, идущей с Тибором между рядами стульев, вот они покупают программу, баранки, вот она аплодирует, откинувшись в кресле, и, закрыв глаза, слушает... Это было когда-то... два года назад.

Яни Хомок чувствовал, что может помешать Агнеш. Он незаметно отошел и вернулся спустя некоторое время со стаканом воды.

- Вы, наверно, пить захотели от этой пыли и жары.

«Опять мне кажется, что я вижу Карчи»,- подумала Агнеш, беря у Яни плоский алюминиевый стаканчик.

«Какая красивая, - думал Яни, глядя на девушку. - Какая чистая». Он радовался, что нашел подходящие слова. Слово «чистая» относилось не только к светлым, пепельного оттенка волнистым волосам Агнеш, к свежей и гладкой коже ее лица, к тонким пальцам, держащим стакан, и даже не к белоснежному воротничку ее ситцевого платья и не к аромату лаванды, исходившему от нее. Речь шла о чем-то другом, о том, что гармонировало со всем этим, о чем-то таком, что не позволяло произнести перед нею грубого слова, что рождало в нем желание поцеловать ее, выпить последний глоток воды, который Агнеш выплеснула на траву из стаканчика.

У ограды теперь стояло очень много народу. Яни, широко разведя руки, оберегал Агнеш.

- А будет слышно отсюда?

- Конечно, и очень хорошо.

- Может быть, сядем?

- Спасибо, я не так быстро устаю... и, кроме того, могу опереться на ограду.

У эстрады теперь также было полно народу. Элегантные женщины с лиловыми ногтями и свежезавитыми волосами, в шелковых платьях одно лучше другого, в кремовых легких пальто, под руку с мужчинами в полотняных и фланелевых костюмах... Галантные, хорошо упитанные мужчины покупают конфеты и лимонад. Стакан лимонаду - сто пенге. Агнеш внимательно смотрит на ряды стульев. Ее взгляд перебегает с одного лица на другое.

Она видит лысые и жирные затылки, широкие спины. Она боится признаться даже себе самой, что ищет Тибора. А если бы увидела -обрадовалась бы? А вдруг Тибор был бы не один... И как было бы неприятно, если бы Тибор увидел ее здесь, среди безбилетной публики. А почему, собственно говоря, неприятно? Что чище - стоять здесь, снаружи, или сидеть там, среди этих вот?.. «Глупости, какие глупые мысли у меня всегда, ведь при желании и я смогла бы набрать на один билет...» Но она знает, что это не глупости, эта решетка - неумолимый символ их отношений: с Тибором она могла бы сидеть только там, а здесь, на траве, за оградой - только без Тибора.

Появились музыканты. Одни в полотняных костюмах, другие без пиджаков, кто как, кто в чем. Но дирижер вышел на эстраду в смокинге, в безукоризненно отутюженном, слегка широковатом смокинге. Бурные аплодисменты как внутри, так и за оградой, а затем тишина, тишина, Затаенное дыхание, самый чудесный момент благоговейного ожидания.

Ветер утих, листья перестали шелестеть, и, казалось, даже облака остановились в своем движении. А потом палочка дирижера взвилась - и грянула музыка, гром труб и скрипок.

Так внушительна поступь судьбы!

Все сразу снова ожило. Гремит, угрожающе гремит судьба, и слышен гул человеческой борьбы. Звучит созданная человеком величественная мелодия, и в ней шелест деревьев, звон колокола, далекий детский смех, крик, тяжелое, прерывистое дыхание. От стены картинной галереи отражались торжествующий и триумфальный хор кларнетов, переливы скрипок и гром литавр. Агнеш давно знала каждый такт этой симфонии - неумолимое и грохочущее звучание судьбы и тихая мольба борющегося человека, но симфония эта никогда не казалась ей такой, как сегодня. Словно Бетховен сочинил свою музыку ни для кого другого, а только для них, людей без денег, столпившихся за оградой, для истощенных студентов университета, мелких служащих, которые на месячное жалованье не могут купить даже хлеба вдосталь, для людей, пришедших сюда прямо с общественных работ с лопатами и кирками. Ей вспомнился школьный опыт по физике, опыт с двумя роялями: если ударишь по клавишам одного из них, начинают звучать те же самые струны другого.

Казалось, что в такт музыке резонировали сердца всех присутствовавших; их расширенные зрачки, лица, на которых можно было прочесть сразу сотню чувств, слегка открытые, улыбающиеся, но слегка дрожащие губы, прищуренные и строгие, внимательные и задумчивые глаза, руки, жаждущие обнять, и кулаки, готовые нанести удар.

И в пальцах, сжимающих прутья ограды, одно и то же напряжение, словно они под током. Вместо резонанса с особой тщательностью построенных стен концертных залов звучание скрипок и флейт усиливали башни, деревья, крыши восстанавливаемых домов, сердца худых голодных людей. Тарелки и барабаны гремели, как пушки, мягко, как воплощение чувства, мира, неслись волнующие звуки виолончелей.

Так внушительна поступь судьбы.

Люди, стоящие ближе, поднимаются на каменный парапет, цепляются за ограду.

Теперь поверх голов зрителей, одетых в шелковые платья, можно видеть все. Агнеш чувствует, как Янош поднимает ее вверх, она тоже становится на каменный парапет. Янош уверенным движением обнимает ее и легко, не уставая, держит, он не намерен отпустить ее до конца четвертой части.

Темнеет, и, когда окончился концерт, зеленые листья деревьев, желтые стены картинной галереи, пестрые платья потеряли окраску, в объятиях вечера все стало серым и черным. Уходит дневное

тепло. Пора идти домой.

- На будущей неделе будет Седьмая, - говорит Янош, и его слова звучат, как приглашение - они будут слушать симфонию вместе. Агнеш не отвечает.

Вечернее небо чисто и усеяно звездами.

- Вы не озябли, Агнеш?

- Нет.

- Я хотел попросить... не надо сразу уходить домой, давайте погуляем немного по набережной.

- Поздно уже... нельзя в такое время ходить по улицам. - Ну, хоть немного.

И снова берег Дуная, сломанные хребты мостов, которые сейчас, в темноте, кажутся еще более страшными и угрюмыми. И безмолвный Дунай... Как много он видел, как много знает!

- У вас плохое настроение?

- Нет, нет... Я просто замечталась.

Яни вспомнил их первую встречу. Литейный цех, полумрак, неловкое, испуганное движение Агнеш, растоптанная форма шестерни. «Из-за меня вам придется переделывать». - «Ничего, я с удовольствием... мне это ничего не стоит...» А сейчас, что бы он сейчас сделал для нее? Построил бы дом, маленький красивый дом, современной конструкции, с балконом, ванной комнатой. А при домике разбил бы садик, купил бы хороший приемник. В кухне электрическая печка, вместе готовили бы ужин. И Яни Хомок ощущает страшную тоску по собственному дому: вместо вечного сиротства, вместо чужого хлеба быть хозяином в собственном доме, обнимать жену в своей собственной постели, такую русую, милую, чье тело не знало еще мужчины... Он чувствует, знает, что это так. Вдруг все перед глазами Яноша закружилось, в ушах застучало, он едва улавливает то, что говорит Агнеш.

Агнеш чувствовала его возбуждение, но лишь настолько, насколько это относилось к вечеру, к неожиданной прогулке после концерта, к звездному небу, к свежему теплому ветерку, веявшему со стороны Дуная. И она радовалась, что ей есть кому рассказать о том, что Ферко нужно сдавать экзамены на аттестат зрелости, что она все еще надеется, очень надеется, что отец и Карчи вернутся домой, что она решила и свою судьбу - поступила в университет, будет продолжать учиться.

Слово «университет» ударило в голову Яноша так отрезвляюще, что он даже остановился.

Он смотрел на девушку с таким изумлением и непониманием, словно у него из-под самого носа ушел поезд. Он был не в состоянии понять, что Агнеш теперь, именно теперь, может говорить о чем-то серьезном, а не о милых и ничего не значащих пустяках. Он улавливал только музыку слов, ритм шагов Агнеш, он хотел воспринимать только то, что подчеркивало, усиливало его собственные чувства. Янош, привыкший легко получать поцелуи девушек, теперь с горечью сознавал, что его серьезные и чистые чувства остаются без ответа. В первый момент он почувствовал, что все его мечты рушатся. Не по зубам орешек...

Агнеш заметила это неожиданное огорчение Яни, но не поняла его. От чувств, поднявшихся из самой глубины ее души, она заговорила с бурным волнением и, взяв руку Яни, сжала ее в своей.

В Яни мужское тщеславие незаметно растворилось и перешло в теплое, дружеское чувство. Его прежнее возбуждение показалось ему самому неловким и смешным. Откуда Агнеш могла знать, о чем он думает? Ведь свое желание он не выразил в словах... В чем провинилась девушка? Ни в чем. Она доверительно открыла перед ним свою душу, попросила помощи. Она ждет от него совета в трудных вопросах, которые должны определить ее судьбу, а он уже несколько минут молчит, ни единым словом не отвечая на ее просьбу.

- Я знаю, что учиться четыре года... но когда же я решусь изменить свою жизнь, если не сейчас, когда мне всего двадцать три. Трудно, знаете, Яни, очень трудно... Каждое утро я встаю в четыре. Занятия, лекции в университете, контора... Хорошо еще, что в конторе сейчас все так переплелось... Выскочу на час, прослушаю химию или экономику и обратно в контору... Мадис, комиссия по проверке, разбираем развалины, а над головой висит первый экзамен... Мама, брат живут на мое жалованье. Я и в воскресенье занимаюсь до поздней ночи. Я не хочу навечно оставаться на Заводе сельскохозяйственных машин. Только пока закончу университет...

«Уйдет с завода, учится в университете». - только и понял Яни Хомок из всего сказанного. Нужно бы отпустить ее руку, а она так доверчиво держит ее в его руке. Нет, он не отпустит. Только бы Агнеш осталась на заводе. По воскресеньям они будут ходить на экскурсии...

- Вы правы, Агнеш, - тихо говорит он наконец. - Если вы справитесь, если у вас есть желание учиться, делайте то, что обещает счастье. Но я буду очень огорчен тем, что вы уйдете, вас мне будет очень не хватать.

- Но ведь мы еще встретимся, - сказала Агнеш, и сердце ее наполнилось благодарностью. Есть же человек на свете, который понимает ее! - Мы еще много раз встретимся и будем обо всем рассказывать друг другу.

- Правильно делаете... Вы имеете право учиться, - снова говорит Яни, но так тихо, словно хочет убедить в этом не Агнеш, а самого себя.

Агнеш возвращалась домой почти в полночь. Они долго стояли у запертой, обитой досками двери.

- Дворник не откроет, подумает - грабители ломятся, - сказала она и снова подергала дверь парадного. - Ну вот, кажется, кто-то идет.

- Спокойной ночи, Агнеш.

- До свидания, Яни. Не забывайте, вы меня пригласили на концерт на будущей неделе.

- Ни за что на свете не забуду, - сказал Яни, но про себя твердо решил, что не придет больше к ней ни на будущей неделе, ни в другой раз.

Агнеш весело побежала вверх по лестнице.

«Они ведь совсем не похожи друг на друга. У Тибора глаза стальные, у Яни карие», - неожиданно подумала она и, словно споткнувшись, остановилась на выщербленной ступеньке лестницы.