Море-2

Интермеццо

Тибор Кеменеш пришел к сестре на ее виллу. Эва в это время обедала: вареная курица с рисом. Она уже спустила в обмен на продукты добрую половину гардероба мужа, который все еще был где-то на западе. Это обеспечивало ей прежний рацион.

- Все еще занимаешься этими глупостями? Ведь ты уже и так худа, как кляча... - вместо приветствия сказал Тибор.

- Хочешь есть?

- Ах, оставь. Я не за этим пришел. Пойдем со мной вечером на концерт. Играют Седьмую симфонию.

- Что это тебе взбрело в голову?

- Есть два билета.

- Какой ты заботливый брат. К сожалению, не смогу.

- Все еще похаживает этот твой спекулянт?

- Тибор, - сказала недовольно Эва, - какое тебе дело?

- Никакого. Я только так спросил. Если ты не пойдешь, я приглашу кого-нибудь другого. Не хочется выбрасывать билет и одному идти -тоже.

Эва нехотя проглотила еще кусочек мяса от куриной грудки и отодвинула тарелку.

- Ну, довольно. Зачем же ты взял тогда два билета? Поссорился со своей девушкой?

- О, как ты догадлива. Представь себе, не поссорился.

- О ком, собственно говоря, идет речь? - Не имеет значения, ты все равно не знаешь. Ей двадцать лет, такого роста, как ты, черная, красит волосы, красит губы, красит ногти, все красит. Самовлюбленная, противная маленькая бестия. Так глупа, послушай, так глупа - трудно себе представить. Пришли мы как-то в кондитерскую. Пианист играет «Кайзервальс». Спрашиваю, любит ли она Штрауса. Она отвечает: я выпила бы лучше шерри.

- Se non е vero ...[4]

- Ей-богу, правда. Это не женщина, а аспирин или демальгон. От нее тупеют мозги, я решил ее воспитать в музыкальном отношении.

Эва захохотала.

- Жаль, что я не писательница. А то написала бы научную работу: «Мой брат Тибор на службе культуры». Первый раздел -итальянский язык, второй - гармония, третий - рисунок ню.[5] По биологии каждая женщина дает возможность повторить курс...

Тибор встал и ладонью закрыл Эве рот.

- Оставь, дай досказать до конца. Сегодня утром ее величество говорит мне - она, кстати, работает в нашем банке, - что не пойдет со мной на концерт, потому, что Шани Фюрьеш из отдела текущих счетов попросил ее руки. Я говорю ей: ничего страшного, на концерт мы все-таки можем пойти.

Эва рассмеялась.

- Ты великодушен.

- Я тоже так думал. Но она расплакалась: не любит, видите ли, Фюрьеша. Тогда, говорю, не выходите за него замуж. Она продолжает рыдать, объясняя, что замуж она за него выйдет, потому что я все равно никогда не женюсь на ней. Я подумал, что в дело нужно внести ясность и тотчас же торжественно заявил ей, что действительно не женюсь на ней. Что у меня этого никогда и в мыслях не было. Я вообще не женюсь, а если когда-нибудь сделаю это, то стройную брюнетку в жены не возьму, а возьму толстую блондинку, которая хорошо готовит и говорит по-персидски.

- Ой, какой ты нахал.

- Ничего подобного. Я просто не могу понять этого: если я два раза был с девушкой в кино и, кажется, один раз проводил ее домой, почему она сразу возгорается желанием выйти за меня замуж? Неужели я так красив?

- Нет. Просто это в соответствии со статистикой.

- Так пойдешь ты на концерт или нет?

- Не могу я пойти. Неужели тебе некого пригласить?

- Знаешь, в последнюю минуту как-то неудобно. Ну хорошо, попытаюсь.

Агнеш в это время не было в конторе. Тери Мариаш не могла сказать, когда она придет. «Прошу вас, передайте ей, что звонил Тибор Кеменеш». - «Передам».

Агнеш всю первую половину дня бегала по университету, затем была в городской управе, в министерстве промышленности. Она любила ходить по учреждениям, несмотря на то, что изрытые снарядами, загроможденные щебнем улицы очень утомляли ее. Ведь стояло лето, ветер слегка трепал волосы, лучи солнца ласкали кожу. И она была рада пройтись лишний раз по залитому солнцем городу. И потом в хождении была своя польза: ожидая беседы с референтами, ожидая, пока подпишут тот или иной документ, можно было просмотреть конспекты лекций, вычертить в тетради по математике параболы и гиперболы, познакомиться с функциями углов, узнать из учебника истории, что это была за немая торговля, как возникали в Италии города-республики. Кроме того, можно было выкроить часок-другой и забежать в университет, послушать лекцию по праву или географии. «Я все-таки учусь в университете», - с гордостью думала она. Агнеш полюбила серое неприветливое здание на улице Серб, его темные коридоры, где с достоинством прохаживались профессора. Встречаясь в Мадисе с Кати Андраш, она не могла не похвастать: «Если бы ты знала, какая увлекательная вещь статистика, методы переписи населения... А философия, мы читаем Платона и Канта...» Кати морщила лоб. «Гизи говорила, что профессора Шааши до сих пор приходится титуловать господином бароном и что он и сейчас, преподавая по конспектам тысяча девятьсот сорок четвертого года, твердит о правах членов дома Габсбургов и антиеврейских законах. Правда это?» «Правда, - отвечала Агнеш, - но студенческий комитет уже выступил с протестом, и вопросов по этим темам не будет на экзаменах. И я очень рада, что я в университете, что сам декан поздравил меня с поступлением, пожал мне руку, что у меня есть зачетка и что, несмотря на всякие там глупости, я учусь и многому хорошему». «Ну, радуйся, - сказала Кати, - но не все впитывай в себя».

И сегодня утром Агнеш была в университете. Нужно было писать контрольную работу по учету. Она написала ее за час, хотя на это отводилось полдня. Все сошлось: и итоговая ведомость, и баланс. Спускаясь вниз по лестнице, она с удовольствием запела бы от радости. Ей нужно было в городскую управу, для чего надо было выйти на площадь Ференца, но она все шла и шла по саду Карои, значительно продлевая свой путь. Место у картинной галереи уже было готово к вечернему концерту. «Хорошо здесь будет вечером», -подумала она, остановившись у ограды, и ее охватило теплое, спокойное чувство, которое ею овладевало всегда, когда она думала о Яни Хомоке. «Он, наверно, уже звонил мне. Пораньше забегу домой переодеться. Надену шелковую блузку. Когда он смеется... Когда смеется, он такой же, как Тибор. А может быть, здесь будет и Тибор? Что мне до Тибора. Он не приходит, не пишет, не звонит. Хорошо, что есть Яни, внимательный, милый, думает обо мне. Тибор может идти с кем ему угодно. На нем свет клином не сошелся».

Она быстро прошла по узкой улочке Мадяр. В прошлый четверг они шли по ней с Яни. Какой умный парень Яни, как он много читал. «Разговаривая с Тибором, я никогда не убеждалась, что он много читал. Тибора я просто люблю». «Быстро же ты полюбила его, -возражала она самой себе. - Замечаешь его достоинства». «Любовь - не школьный табель успеваемости и не служебная квалификационная карточка. Любят не самых лучших». «И самую большую любовь тоже можно забыть. Так, как Данте - Беатриче, Петрарка - Лауру, Балаши - Юлию... Яни - очень хороший парень, какие у него красивые улыбающиеся карие глаза. Седьмая симфония - это само лето, приветливое, игривое. Я одену шелковую блузку... Тибор обязательно будет там с другой женщиной...»

Около получаса провела она в городской управе, а потом поспешила в контору.

- Мне звонили с завода? - спросила она, едва переступив порог.

Тери Мариаш, Гизи и старый архивариус одновременно подняли головы.

- Нет.

- Нет? - удивилась Агнеш. - Я имею в виду Яни Хомока... Он не звонил?

- Нет, - ответила Тери Мариаш.

- Не понимаю... он обещал позвонить.

- Тебя, однако, спрашивали из другого места. Позвони Тибору Кеменешу.

Когда Агнеш набирала номер банка на улице Надор, лицо ее пылало, от волнения дрожали руки.

Седьмая симфония - это сама звенящая радость. Ее воспринимают не только слухом. Она пробегает по коже, напоминая прикосновение любящей руки, пробегает по губам, переливаясь в трепетной зелени деревьев, проникает в изумленные глаза. Сны и явь, действительность и мечта сплетаются воедино, «Только бы это не проходило! Только бы не проходило! - бьется в Агнеш каждая жилка. - Только бы не проходило!» - вздыхает она, шевеля потрескавшимися губами.

Ей кажется, будто этот вечер за пределами ее повседневной жизни, настолько все обыденное покинуло ее. Агнеш забыла, что на обед ела постную кукурузную кашу, забыла, что завтра надо просмотреть ведомость повременки, потому что ведомость не сошлась, забыла, что пришла сюда по разрушенным улицам, забыла долгие месяцы, когда она безрезультатно ждала Тибора. Для нее существовала только эта минута, торжествующие голоса виолончели и кларнета: радуйся, радуйся лету!

- Хорошо было? - спросил Тибор, когда прозвучали последние радостные такты финала.

- Очень хорошо, очень... Я даже увидела склоны гор в Теплице... сосны и реку. В детстве я однажды провела там лето.

- Правда? - спросил Тибор, и глаза у него сверкнули. - А знаете, вы угадали! Бетховен писал Седьмую симфонию в Теплице, в Чехии, летом, когда он был влюблен... Там... тарарам... тара-ра-ра-ра-ра тара-рам, пам... парарапам... - насвистывал Тибор музыкальную тему последней части и энергично дирижировал левой рукой. - О, когда слышишь эту музыку, хочется верить, что у молодых поколений нет другой цели, только зачать, рождать и воспитывать в каждом тысячелетии такого гения, каким был Бетховен. Подумайте, насколько мы все были бы беднее без Бетховена. Миллионы рождаются и умирают безымянными, маленькие счетоводы и железнодорожные кассиры, клерки, судьи и адвокаты, помещики и зубные врачи, но вот приходит один гений, и один двигает мир вперед.

- Но если бы не было клерков и зубных врачей, то для кого бы писали музыку гении? И напрасно писал бы ноты Бетховен, если бы не было оркестра, который мог бы сыграть их, и миллионов ушей, которые поняли бы эту музыку.

- Очаровательный аргумент и весьма опасно напоминает рассуждения дядюшки Плеханова.

- А кто это?

- О, разве вы не знаете марксистской литературы?

- Нет, пока... почти не читаю... Всего две-три вещи. А откуда вы знаете это?

- Видите ли, Агнеш, вам я скажу. Служит у нас в банке один человек. Очень толковый парень двадцати пяти лет. Два пальца он оставил в героическом походе Густава Яни, поэтому он не может заниматься прежней своей профессией, кажется, он был механик. Словом, этот парень выпросил у меня на время немецкий словарь, он учится и хочет сдавать экзамены за пятый класс гимназии. Спрашиваю его, для чего ему все это, его и так выбрали каким-то главным коммунистом. Он мне отвечает: «Видите ли, господин Кеменеш, если вам было полезно учиться в школе, попробую и я, может быть, и для меня это будет полезно». Я такого же мнения. Если коммунисты, не страшась тюрем и виселиц, прятали коммунистические книги, то не вредно будет узнать, что же в них кроется. Но это ужасно, мы с вами стали заниматься политикой, вместо того чтобы говорить о музыке, о молодости, о лете.

- Это лето такое, что все говорят о политике, - сказала Агнеш. - Если я говорю: восстановим мост, - это политика. Если говорю: торговцы не открывают свои лавки, - это тоже политика...

- Но если я говорю, ничего в мире для меня не существует, только эти каштаны и эта музыка?

- И это политика.

- Ну хорошо. Я вам расскажу одну музыкальную историю, совершенно аполитичную. В один американский город приезжает известный европейский дирижер и дает концерт. Исполняется Седьмая симфония Бетховена, успех, аплодисменты, торжественный ужин в клубе предпринимателей. Тост произносит сам мистер Смит. «Господа! - говорит он, высоко поднимая бокал с вином. - Мы приветствуем в своем кругу выдающегося дирижера, говорим ему, что покорены его искусством и тем произведением, которое он исполнял. В нашем городе семьдесят тысяч жителей, бойня и паровая мельница, три лесопилки, консервный, макаронный заводы, много автомобильных мастерских. Но я не уверен, что во всем городе найдется двадцать, господа, двадцать жителей, которые смогли бы сочинить такую симфонию...»

Агнеш рассмеялась.

Тибор сорвал и сложил в букет несколько листьев со сломанной ветром ветки каштана.

- Других цветов сейчас нет, может быть, удовлетворитесь этими.

- Спасибо. Видите, края листьев уже начали ржаветь. Приближается осень.

- Не будем думать об осени, Агнеш. Сейчас еще лето. Я знаю веселую французскую песенку о лете.

Рука об руку дошли они до дома. Агнеш молчала, слушала веселое насвистывание Тибора, прижимала к себе листья каштана. Только когда они простились у подъезда, она вдруг сообразила, что Тибор за весь вечер ни разу, ни единым словом не спросил ее о работе, учебе. Ни о чем. Не сказал, когда придет, когда позвонит, не сказал ничего.

На лестнице ее охватил сырой полумрак. Жена дворника зажгла тусклую лампочку. Весь дом был пропитан запахом кукурузной каши.