Море-2

Живи!

Шли последние часы страданий Иштвана Ача.

И здесь же, всего этажом ниже, в родильном отделении лежала Кати. По лицу ее обильно струился пот; искусанный до крови рот молчал даже в моменты мучительных схваток; она то и дело останавливалась в коридорчике родилки и, облокотившись о стену, в перерыве между схватками умоляла Агнеш пойти туда и посмотреть на него... Агнеш сегодня вечером, наверное, уже в двадцатый раз мерила двадцать ступенек, разделяющих терапевтическое и родильное отделения. Она заглядывала в палату, где сегодня ночью вместо маленького ночника, излучавшего синий свет, заливала комнату желтоватым светом большая лампа. Ач попросил, чтобы не выключали свет, и Мария Орлаи без звука включила электричество и взглянула на пергаментное лицо Ача, на его заострившийся нос, на капельки холодного пота, сверкающие на лбу, - этот, вот уже два тысячелетия упоминаемый во всех медицинских книгах и все же каждый раз по- новому страшный «симптом Гиппократа». Ач только на короткие минуты приходил в сознание, дыхание его становилось редким, он почти не говорил. Марии он нет-нет да улыбался. «Я еще дождусь рождения сына». Потом он закрыл глаза, и голова его склонилась набок. В этот момент Агнеш как раз была в комнате, она содрогнулась от ужаса, но Мария Орлаи кивнула ей, чтобы она пошла взглянуть, как там Кати.

- Ей ты сейчас нужнее.

- Говорят, ребенок будет только к утру... Он сумеет дождаться?

- Не думаю, - прошептала Орлаи и в отчаянии махнула рукой.

Агнеш на мгновение кинула взгляд на немое пепельно-серое лицо Ача. «Возможно, он слышит каждое наше слово, может быть, хочет ответить, но уже не в состоянии говорить... Может быть, он хочет сказать что-то о сыне, передать еще что-нибудь Кати...»

И Агнеш, спеша к Кати, мучительно ощущала бессильное прощание Ача с жизнью.

«Он еще жив?» - этот вопрос все время стоял в испуганных глазах Кати.

- Он дождется появления ребенка, - ответила Агнеш, глотая слезы. -Он просит передать тебе, чтобы ты не падала духом.

По лицу Кати пробежала слабая улыбка, и, закрыв глаза и подавив крик, она готовилась к следующей минуте, когда будущий человек снова попытается выйти на свободу. Ей казалось, словно какой-то безжалостный твердый кулак изнутри наносил ей удары, боли усиливались, туманя ее сознание, и лишь изредка она приходила в себя; но тогда другая боль сверлила ей мозг и ранила сердце; в эти минуты она готова была заголосить от ужаса: «Не умирай, Пишта! Дорогой мой! Не умирай!» Как только схватки проходили, эта другая боль, мучительная и жгучая, становилась невыносимой, ее нельзя ни унять, ни ослабить. Кати убеждалась, что она не может думать о другом, не понимала, когда к ней обращались...

- К рассвету уже родите, - успокаивающе говорила акушерка. Но Кати была не в состоянии понять, что после этой ночи наступит утро, что эти муки и слезы не вечны. Она пыталась думать о вязаных распашоночках и малюсеньких рубашечках, старалась представить себе в них ребенка, а видела Пишту в гробу; она готова была дико закричать, но лишь стонала и закусывала губы, так как начиналась новая схватка. Агнеш снова возле нее. Она брала Кати за руку, и та на мгновение вскидывала на нее взгляд, в котором застыли ужас и надежда. «Он еще жив?» - Агнеш кивала головой и, оставив Кати, вновь бежала к Ачу.

Словно какой-то особый смысл и значение были в том, что она бегала вверх и вниз между этажами... Но она и не могла бы поступать иначе. Ей хотелось действовать, помогать. Словно она надеялась на то, что боги оценят ее усердие и сжалятся: Ач не умрет, а будет воспитывать своего ребенка. По воскресеньям вся семья будет гулять, Кати будет толкать перед собой детскую коляску, а Пишта будет гордо шагать рядом, покупать конфеты Кати и красный воздушный шар Ачу младшему. Цветной надувной шар он привяжет к борту коляски, и ребенок будет громко смеяться и тянуться к нему ручонками...

В двадцатый раз она входит в палату. Там все по-прежнему. Ач несколько раз громко и хрипло вздохнул, потом затих, даже одеяло не приподнималось больше на его груди. Под глазами у Орлаи темнели круги, а глаза так сверкали, словно у нее был жар или в них стояли слезы.

Через несколько секунд Ач снова пришел в сознание. Мария платком вытерла пот с его лица и наклонилась к нему совсем близко, так, чтобы он мог разобрать ее шепот.

- Кати? Хорошо, в самом деле, хорошо, не о чем беспокоиться. Скоро разрешится.

- Я подожду, - упрямо шепчет Ач.

Мария готова была выбежать из комнаты и разрыдаться в бессильном отчаянии. Нет, нельзя примириться со смертью. Напрасно она врач, напрасно тысячу раз стояла при вскрытии у стола, напрасно видела, как умирают мужчины и женщины, старые и молодые, - смерть так же тысячелика, как жизнь. До последнего мгновения пациента врача донимает мысль: «Что я еще должен сделать?!», а потом и до своего последнего вздоха он мучается вопросом: «Что я еще мог сделать?!» Нельзя смириться с мыслью, что мы уступаем смерти человеческое существо, с его мечтами, мыслями, с его любовью и радостями, отдаем его глаза, которыми он мог бы смотреть на звезды и любоваться лицом своей возлюбленной, отдаем его руки, которыми он мог бы приласкать, написать письмо, вырезать из дерева игрушечную лошадку своему сыну... Отдаем только потому, что легкие не могут снабдить кислородом голодные артерии, потому, что сердце, этот удивительно безотказный насос, не желает больше сужаться и расширяться - чуф-чуф, чуф-чуф...

- Агнеш, - прошептала Орлаи, - принеси из родилки новорожденного, кого угодно... Я позвоню сейчас дежурному врачу, чтобы он разрешил тебе. Не понимаешь? Только на одну минуту, показать... Кровь застыла в жилах Агнеш, она оперлась о дверь, чтобы не упасть.

- Так срочно?

- Да.

«Что же я скажу Кати? Что же я скажу Кати?» - стучало в ее мозгу, когда она бежала вниз по лестнице. Словно камень свалился с ее плеч: сестра сказала ей, что Кати уже нет в коридоре, ее отправили в родилку. Агнеш сразу же поспешила в палату новорожденных, где ее уже ждали и где худощавая сестра Андреа осторожным движением протянула ей заплакавшую куколку.

Теперь она уже осторожно поднималась по лестнице, неумело прижимая к груди маленькое сморщенное существо. На ручке ребенка была повязана полотняная ленточка с именем ее матери: Варга Яношне. Впрочем, Агнеш даже не знала, девочка это или мальчик.

Орлаи стояла у постели Ача. Взволнованно и нетерпеливо она кивнула Агнеш, чтобы та подошла ближе. Ач был в сознании, ему только что сделали впрыскивание кофеина. Широко открытыми глазами он смотрел, как Агнеш приближалась с новорожденным.

- Сын у тебя, - сказала Орлаи. По лицу Ача молнией пробежала радость. Словно артерии его вновь внезапно наполнились кровью, словно в стекленеющих глазах вновь вспыхнула жизнь. - А Кати?

- Хорошо. Отлично. Утром ты сможешь увидеть ее.

- Утром?

Свет в глазах Ача стал гаснуть.

- Берегите их, - хрипло прошептал он.

- Отнеси назад... И теперь уже оставайся до конца с Кати. Сюда больше не возвращайся, - сказала Мария и подошла к постели, словно желая заслонить от Агнеш, а может быть, и от новорожденного страшную картину смерти. - Ступай.

Агнеш прижала к себе ребенка и почти бегом бросилась из палаты. Вернув сестре Андреа младенца, Агнеш надела специальные тапочки и стерильный халат и вошла к Кати.

Кати лежала на крайней от входа койке.

Ее мокрые от пота волосы спутались. Она дрожала от озноба и все время просила, чтоб ее накрыли одеялом. Она в полузабытьи даже не заметила, что вошла Агнеш. Ей казалось, что она снова окунулась в свое детство. Будто она вновь маленькая девочка, на улице холодный декабрьский вечер и в воздухе кружат снежинки. Особенно весело носятся они вокруг уличного фонаря. По улице катятся санки, звенит детская песенка: «У него большая ша-а-пка и большая борода, на спине его кор-зи-на, а в руке он держит палку для плохих детей, для плохих детей...» Вместе с детьми поет и она тоненьким голоском, счастливая и радостная: «Кто же он? И мы ответим: дед-мо-роз! дед-мороз!..» На окне лежат ее туфельки, начищенные до блеска. Завтра утром она найдет в них шоколад и финики. Йошке дед- мороз принесет лобзик, а ей куколку... Она вдруг увидела Йошку, своего дорогого брата, без вести пропавшего на фронте. И Йошка тоже как будто еще ребенок. Они катаются на санках по снегу. Но вдруг снег тает, наступает жаркое лето, и вот уже на лугу играют розовощекие ребятишки. На девочках белые шелковые платьица с небольшим цветным узором. А как нестройно они поют: «Хозяин идет на луг, хозяин идет на луг...» Повсюду пляшут дети. Голубоглазые девочки с измазанными вареньем лицами, с развевающимися белесыми косичками, и мальчишки со ссадинами на коленках... Неожиданно Кати пробуждается. Теперь она снова знает все: Пишта умрет, а его место на земле займет вновь появившийся человек, и все муки смерти и жизни терзают ее сердце...

Время около полуночи, а в родилке царила необычная суета.

Два дежурных врача делали операцию, акушерка бегала между четырьмя столами рожениц, утешала, убеждала. Агнеш склонилась над Кати. Если бы Кати спросила сейчас, как с Пиштой, разве она могла бы солгать? Но Кати только сжимала ее руку и ничего не спрашивала.

- Чего вы тут глазеете, помогайте!

Агнеш не сразу сообразила, что это обращаются к ней.

- Послушайте, Чаплар, быстрее берите его!

- Простите, что вы?

- Быстрее, быстрее, окунайте его в холодную и в горячую воду!

«Асфиксия», - догадывается наконец Агнеш. Фиктивная смерть плода. И вот в ее руках уже маленькое, липкое, неподвижное серовато-желтое тельце. Агнеш даже не знала, чей это ребенок. Вокруг нее беготня и суета, стоны и вопли, внезапно ее бросило в жар, ей казалось, что воздух накалился до предела. Мысли лихорадочно мелькали в мозгу, а сама она была словно в тяжелом забытьи, от которого хотелось пробудиться, но не хватало сил. Хриплое дыхание Иштвана Ача, испуганный взгляд Кати, медленное, безостановочное движение часовой стрелки, новорожденный в пеленках... Она ритмично склонялась над ванночками, наполненными горячей и холодной водой и окунала в них безжизненное тельце новорожденного, брызгала на него водой. Один раз, десять, пятьдесят, сто раз. В руках и пояснице она ощущала острую ломящую боль. И как бы в ответ на это она стала еще быстрее склоняться и выпрямляться. От неосторожного движения маленькое тельце чуть не выскользнуло у нее из рук; испугавшись, она еще крепче сжала его и только теперь рассмотрела по-настоящему. В ее руках было маленькое сморщенное существо с закрытыми глазами и с несколькими темными волосиками на голове. Кстати, это была девочка с ручками и ножками, складненькая, ну прямо восковая кукла. И сразу же все остальное исчезло перед ней: врачи, акушерки, эфирный запах, ночная мгла за окном, весь мир. Оставалась одна эта малютка, за нее она была ответственна, ее она должна была пробудить к жизни. И Агнеш склонялась вновь и вновь и опускала тельце то в холодную, то в горячую, то снова в холодную, то опять в горячую воду. Она допускала, что могут погибнуть системы мирозданий, высохнуть моря и океаны и опуститься под воду материки, но считала, что эта крошка должна жить, иначе не стоит возрождать из пепла города. «Живи! - так и хочется закричать ей. - Твое дело - жить! Живи, ибо ты цель и смысл всего, живи, ибо ради того, чтобы однажды родилась ты, рождались и гибли поколения и через миллионы лет прошла эволюция от хвощей и папоротников, первобытных земноводных и первобытных людей до современного человека. Живи, безымянная крошка, ибо для тебя мы строим мосты, для тебя пишем новые сказки, для тебя шьем башмачки, и мы не отдадим тебя смерти. Заплачь, вздрогни, пробудись, открой свои глазки, живи!»

«Но что такое жизнь?! На какой срок мы хотим тебя пробудить к жизни? На пятьдесят, на шестьдесят или на восемьдесят лет? Ты получишь только это, ты будешь страдать, и все же ты должна жить, потому что так заведено в мире, потому что ты должна продолжить нашу судьбу, лечить больных и сочинять музыку. Живи, потому что ты должна с бокалом в руке поднять в новогоднюю ночь тост за двухтысячный год, ты сделаешь это вместо нас, людей прошлого, и встретишь рождение третьего тысячелетия, рождение мира и никогда не виданного счастья. Живи! Я не сдамся! Я не отступлю и буду бороться за тебя, за каждую минуту твоей жизни!»

Агнеш была в порыве борьбы, она еще раз опустила младенца в холодную воду и вдруг заметила, что его тельце окрашивается в красно-синий цвет, на нем образовалась гусиная кожа.

- Жива, жива! - закричала она во весь голос.

Ее так захватила радость победы, она так дрожала от волнения, когда врач-акушер принял от нее ребенка и несколько раз похлопал громко плачущую крошку, что едва услышала слабый призывный голос Кати. Кати уже лежала на носилках, завернутая в одеяло.

- Отнеси нашего мальчика Пиште, прошу тебя, покажи ему его.

- Катика... Поздравляю тебя! Видишь, я бросила здесь тебя...

Кати устало улыбнулась.

- Взгляни, как он похож на него. Отнеси ему...

И Агнеш взяла в руки Катиного мальчика, отнесла его прямо в палату новорожденных, а потом минут десять неподвижно стояла в коридоре и, лишь почувствовав, что у нее хватит силы солгать, вернулась к Кати.

- Он благодарит тебя, говорит, что очень счастлив... и желает тебе спокойной ночи.

Когда измученная Агнеш, шатаясь, шла по коридору, она все время видела преисполненный благодарности взгляд Кати. Одно окно было открыто. Агнеш остановилась, заглянула в него и стала смотреть на молчаливый месяц, окруженный таинственным флером облаков.

Из терапевтического отделения шла Мария Орлаи.

- Ты что здесь делаешь, Агнеш?

- Ничего, так просто...

- Что Кати?

- У нее мальчик... Здоровенький. Три килограмма.

- Я забегу к ней. Подожди меня здесь.

Через четверть часа Мария вернулась.

- Ты собираешься идти сейчас домой?

- Поздно уже... Пожалуй, я лягу в дежурке.

- Яноша нет в Будапеште, лучше пойдем ко мне. Все равно этой ночью тебе не уснуть.

- Да, вряд ли, - ответила Агнеш и с благодарностью взяла под руку Орлаи.

Они пошли в направлении старой комнаты Баттоня, где теперь на месте облезлой таблички «Главный врач» две именных таблички возвещали, что это квартира главного врача доктора Яноша Баттоня и младшего врача доктора Марии Орлаи. Орлаи обняла Агнеш за плечо.

- Ты знаешь, это самые тяжелые часы, когда мы остаемся в одиночестве. К этому надо привыкнуть. Жизнь и смерть...

- Свершилось, - тихо проговорила Агнеш.

- Да, Кати заснула. Мальчонка ее тоже спит. Нам нечего уже там делать.

- И около Ача нечего?

- И там уже нечего. И это самое ужасное... Всю ночь тебя будет тянуть посмотреть: а что, если все-таки... Нет, это ужасно.

Они вошли в комнату.

Агнеш впервые была здесь. Небольшое, милое, уютное гнездышко, несколько предметов простой госпитальной мебели, двухстворчатый шкаф, два кресла, два стула, коричневый прямоугольный стол с ящиками, диван-кровать, обитый красивой материей; стены голые, только полка уставлена книгами с разноцветными корешками. На письменном столе в вазе цветы. Посредине стола блюдо с печеньем.

- Кушай, Агнеш.

- Нет, благодарю. Не могу, - ответила Агнеш, потом немного погодя спросила: - Скажи, Мария, к этому... можно привыкнуть?

Орлаи села рядом с ней в другое кресло. Она поняла, о чем спрашивала Агнеш.

- Нет, привыкнуть нельзя, но и нельзя принимать так близко к сердцу. На то мы и врачи. Знаешь, Агнеш, я уже три года в больнице и видела очень много смертей. Мой отец тоже был врач... Перед тем как впервые войти в анатомичку, я решила подавить в себе отвращение. Учебный материал и только. Я не должна думать о другом. Мои внутренности выворачивало от формалина. Его запах ел мне глаза, но я старалась внушить себе, что мне все нипочем. Лаборант выловил из ванны с формалином верхнюю часть руки и бросил ее нам - мы могли резать ее, словно восковую модель. Но позднее чем больше я вскрывала трупы, тем ожесточеннее становилась и тем чаще мне приходило в голову: эта рука была рукой человека. Он обнимал ею кого-то. А может быть, эта рука точно так же резала трупы, как сейчас моя рука. А возможно, он мог бы еще жить... Когда я была на четвертом курсе, на лекцию по анатомии нам принесли трупик полуторагодовалой девочки. Ты знаешь, что под затылок трупа кладут подставку. Голова же маленького ребенка непропорционально велика по сравнению с головой взрослого. Этот маленький труп с приподнятой головкой, казалось, сидел на страшной мраморной доске. Делая вскрытие, давая пояснения, профессор вдруг воскликнул: «Смотрите, коллеги! Смотрите, как развивался процесс... Если бы этого ребенка привезли в больницу на день раньше, если бы дежурный врач не ждал утреннего осмотра, то эта девчушка была бы не здесь, а играла и бегала бы... Подойдите ближе. Вот он, позор медицинской науки. Посмотрите сердце, вот оно какое...» С тех пор прошло пять лет, Агнеш, но и через пятьдесят лет я буду чувствовать то же, что и тогда. Мне казалось, я вижу, как ребенок раскрывает глаза, вижу, как она двинула ножками, зашевелилась, раскрыла свои ручки для объятий, видела, как она улыбается... И с тех пор я вижу ее все такой же...

Орлаи подошла к умывальнику, сполоснула руки и лицо холодной водой.

- Не хочешь ли и ты немножко умыться? - спросила она, вытираясь. -Знаешь, я спорила об этом с коллегами. Один из них заявил, что те врачи, которые не могут отрешиться от подобных впечатлений, скоропостижно умирают в сорокалетнем возрасте от коронарного тромбозиса. А я считаю, что тот, кто забудет это, не станет настоящим врачом...

Обе задумались и некоторое время сидели молча.

На стене монотонно тикали старые круглые больничные часы. Пробило полчетвертого.

Иштвану Ачу младшему уже исполнилось три часа. Иштван Ач!.. Орлаи также взглянула на часы.

- Мы слишком серьезно смотрим на жизнь, - сказала со вздохом Агнеш.

- Ничего другого не остается. Жизнь коротка, и для нас все заключено в этом кратком существовании.

- А есть ли в том смысл?

- Такова наша судьба, и мы не можем задавать подобные вопросы. -Орлаи даже немного покраснела. - Не знаю, заметила ты или нет, но я тоже в положении, на четвертом месяце. И я так счастлива, что жду ребенка.

- Я подозревала, но не была уверена.

- Со временем и ты выйдешь замуж.

- Я? Никогда. Я не хочу...

- Прошу прощения. Я не знала, что ты так влюблена.

- С чего ты это взяла?

- Потому что девушки в двадцать четыре года не хотят выходить замуж лишь в том случае, если они безнадежно влюблены... Я приготовлю чай, хорошо?

Агнеш не возражала. Усталая, она неподвижно сидела в кресле и наблюдала за Марией Орлаи, каштановые волосы которой обрамляли ее по-детски кроткое лицо, словно заключенное в изящную раму. Давнее желание охватило Агнеш; когда она еще была девочкой, ей уже было знакомо это чувство: хорошо бы кто -нибудь изобрел такой аппарат, с помощью которого можно было бы видеть мысли и чувства других людей, или еще лучше - такой, который помогал бы передавать свои чувства другому!.. Хорошо бы Мария без слов поняла, как благодарна ей она, Агнеш, за этот вечер, за то, что она узнала, что другого человека, уже созревшего серьезного врача, мучает то же самое, что и ее, благодарна за то, что ей не пришлось сегодня ночью оставаться в одиночестве... Уже в полусне Агнеш сделала несколько глотков чая. Мария подошла к ней и стала кормить ее печеньем, как иногда кормят еще не совсем проснувшихся детей. Она не почувствовала, как Мария подложила ей под голову диванную подушку и укрыла одеялом. Не заметила, что лампа погасла и что там, за окном, в предрассветных сумерках деревья сбросили свой черный ночной наряд, их листва вновь стала зеленой, а черепица на соседней крыше - красной. Не видела и того, как Орлаи выскользнула из комнаты и пошла в больничную палату, откуда выносили покрытое простыней тело Иштвана Ача. Больница еще спала; санитары тихо катили коляску. Орлаи шла за ними, каблуки ее туфель мерно постукивали в тишине, и этот звук отдавался эхом, словно повторяя монотонное прощание. Только из коридора родильного отделения доносится плач пробуждающихся, требующих кормления новорожденных.