Море-2

Живучки

Главный инженер Лорант Чути первую ночь после освобождения проспал у Чизмашей на кровати Яни Хомока. Он отказывался, не хотел принять предложенный ночлег, не хотел участвовать в и без того скромном ужине хозяев, но выбора у него не было. Тополино был поврежден и стоял на заводском дворе - хорошо еще, что удалось вообще сохранить его. В районе Барачки еще шли жестокие бои, так что и на исправном автомобиле и при наличии проходимых дорог ехать все равно было некуда.

Дома Чути всегда спал у открытого окна, укрывался легким одеялом, перед сном принимал таблетку севенала и читал в постели.

«Нет, мне не уснуть, я слишком переволновался и устал», - подумал он, ворочаясь под тяжелой, жаркой периной. Но через полминуты он уже спал.

У Чути закоченели руки и ноги. 24 часа провели они с Яни Чизмашем, Яни Хомоком и Габришем Бодза на паровозе. Ночь была тревожная, прожектора бороздили небо. Острые стрелы их лучей устремлялись к ним отовсюду, казалось, что они ищут именно их. Но страшней был наступивший день: хмурое свинцовое небо, тишина и мучительное, сводящее с ума ожидание. Что будет? Двигается ли линия фронта? Свалка старого железа находилась на ничейной земле, в каких-нибудь двухстах метрах от советских позиций. Со всех сторон можно было ожидать бомб, мин. Кроме того, вагоны. «Надо было мне остаться дома в Барачке... зачем я оказался здесь, стоило ли вмешиваться?..» - «Стоило» - ответил он сам себе и посмотрел на своих товарищей: на одноногого Яни Чизмаша, широкоплечего Яни Хомока и скуластого Габриша Бодзу. «Они не задумываются над этим, нет, не задумываются. Защищают, спасают имущество Ремера. Имущество Ремера? Странно». Прижавшись друг к другу, они сидели на паровозе молча, чтоб их не обнаружили. Безжалостно дул западный ветер, высвистывая в обломках железа леденящие душу фуги. Яни Хомок подсел ближе к инженеру и прикрыл его колени одеялом... Затем неожиданно заговорили орудия, и Чути, взобравшись на груду металла, с удивлением увидел, что советские пушки стреляют не по заводу, а куда-то через него: снаряды проносились у них над головами. Несколько часов спустя со стороны завода послышались автоматные очереди и громкие крики, зачастили вспышки огня. Не прошло и двух часов, как линия фронта двинулась вперед, немецкая артиллерия смолкла, не известно откуда появились на поле русские пехотинцы в белых маскировочных халатах, а почти на самом горизонте, из-за приземистых маленьких домиков выкатились темные силуэты танков. Чути, Хомок, Чизмаш не успели еще прийти в себя от этого волнующего зрелища, когда несколько советских автоматчиков окружили их. Чути скорее с любопытством, чем со страхом, покорно зашагал между ними в штаб.

Допрос длился недолго. Их привели в одноэтажный домик к высокому старшему лейтенанту. «Я пленный», - подумал Чути, он никак не мог представить себе это. Но в плен их не взяли. Несколько минут спустя им дали сопровождающего и предложили вернуться на завод. «Куда?» - спросил Чути. Переводчик - круглолицый молодой парень, студент отделения венгерской литературы и языка Московского университета, повторил: «Можете возвращаться на завод. Район улицы Месеш уже освобожден».

«Вот и все?» - подумал Чути, подходя к воротам завода на улице Месеш. Верный паровоз тащил обратно груженые вагоны. «Вот и все?» Потом он заметил у заводской ограды молодого красноармейца. Русоволосый, еще безусый паренек, с голубыми удивленными глазами осторожно, как бы крадучись, продвигался вдоль ограды. Вещевой мешок сполз у него немного набок, рот был полуоткрыт; словно он еще говорил, но голоса его не было слышно, движение осталось неоконченным, открытые глаза не видели ничего. На виске алела маленькая капля крови... И никогда никто не узнает, что было его последним словом, на чем остановился последний взгляд его удивленных голубых глаз, о чем думал в последнюю минуту двадцатилетний юноша в чужой стране, у железной ограды завода.

И Чути больше не осмелился говорить про себя: «Вот и все». Он подошел к солдату, закрыл ладонью голубые глаза и прикрыл своим платком остывшее лицо.

На заводе немцев уже не было. Кое-где виднелись следы боев. В здании заводоуправления были выбиты все окна, перед механическим цехом зияли две огромные воронки от бомб.

Главный инженер Чути смотрел сейчас на завод как-то совсем по-иному, как бы другими глазами. Перед ним стояли холодные печи, пустые цехи, неподвижные, словно застывшие, машины... Было так тихо, что весь завод казался каким-то огромным умершим великаном. «Входите же, господин главный инженер», - пригласил его одноногий Яни Чизмаш. И Чути вдруг подумал о том, что за двадцать пять лет он не побывал дома ни у одного рабочего, не представлял, как они живут, о чем говорят, есть ли у них книги. И сейчас он смущенно, испытывая неловкость, шел за двумя Яни. Он был рад, что старый Чизмаш и его больная жена уже спят и только они втроем сядут за кухонный стол, есть постный суп. Он был рад горячей пище, а после ужина, когда Яни Хомок сказал ему: «Ложитесь здесь, господин главный инженер, на мою кровать, а мы с Яни пойдем спать в кладовку, там у нас стоит железная кровать», -Чути долго отказываться не стал.

Кафельная печка еще излучала немного тепла, сквозь приоткрытую дверцу ее были видны тлеющие красные угольки. Красноватый свет тускло освещал кухню, незнакомые предметы. Пережитые волнения, далекая канонада, тяжелая клетчатая перина, непривычный матрац - все это так подействовало на Чути, что он во сне бросался в атаку и сражался с драконами.

Еще днем, когда их допрашивали в русском штабе, как бы он ни отрицал это даже перед самим собой, он чувствовал себя героем. Ему казалось, что из них четырех у него наибольшие заслуги в спасении паровоза, всего состава. И вот там от переводчика он узнал, как были спасены мартеновские печи, эмалировочный цех, почему не взлетел на воздух завод. Кто мог подумать такое про Чизмаша, про этого невысокого, худощавого молчаливого человека. Верно, в глазах Чути он был способнее многих других. «Ну, дядя Чизмаш, все будет в порядке, верно?» - спрашивал Чути, поручив ему работу посложней, но ответа он никогда не ждал, да и что тот мог ответить ему, кроме; «Все будет сделано, господин главный инженер...» И этот Чизмаш, в свои шестьдесят лет и со своим закоренелым ревматизмом, сделал то, чего никто другой сделать не решился. Когда немцы еще вовсю хозяйничали на заводе, когда отряд автоматчиков, приставленный к поезду, искал виновных в угонке паровоза и брал заложников, старый Чизмаш перешел к русским. Правда, он не один перешел к ним и не он придумал это, но что стал бы делать Йошка Бодза, если бы дядя Чизмаш не согласился идти с ним. Йошка Бодза, токарь по металлу, недавно демобилизовавшийся, был на пять лет старше своего брата Габриша. Холостой парень, он был шутник и весельчак, девушки по нему с ума сходили. Старый Чизмаш знал его только в лицо, за время работы на заводе они и двумя словами не обменялись. Старик был очень удивлен, что тот пришел к нему в самый напряженный и опасный момент. «Хлопцев моих нет дома». «А я не к ним». «К кому же?» «Дядя Чизмаш, вы ведь помните моего отца, правда?» «Ну сынок, - сказал старый Чизмаш, - нашел же ты время вспоминать о твоем старике, - и через открытую дверь указал на пламя пожаров и взрывы бомб вдали. - Присядь, если хочешь, только я все равно никуда не двинусь отсюда, ни на вершок». Но Йошка Бодза не присел. «Вы были вместе с моим отцом в девятнадцатом году, вместе скрывались от жандармов... Так вот сейчас ради него пойдемте со мной...» «Куда же?» - спросил он, хотя хорошо знал, куда тот его зовет. «Туда». «Туда?» - едва слышно переспросил старик. «Туда».

«Я сейчас вернусь, мать, - сказал старый Чизмаш жене. - Ты ступай в погреб к Ковачевичам, а я приду туда за тобой». И он уверенными, тяжелыми шагами пошел через двор по направлению к литейному цеху.

Он так знал завод, что и с закрытыми глазами нашел бы все: эмалировочные печи, погрузочную площадку заводской узкоколейки, любую яму в литейном цехе, любой станок в токарном, подвалы, машинное отделение, котлы. Все это он помнил так, как садовник помнит каждую ветку на деревьях своего сада, как мать -каждую родинку на теле своего ребенка.

Шел он не быстро, как шел обычно за материалом в соседний цех или спросить о чем-нибудь у мастера. Через полчаса они снова вышли на дневной свет, но уже далеко за улицей Месеш. Бодза немного понимал по-словацки и знал два-три десятка русских слов. Этого было достаточно, для того чтобы, оказавшись перед советским офицером, выложить ему свою просьбу: сохраните завод, сохраните работу и хлеб для 800 человек, пощадите машины, плавильные печи. Мы беремся проводить советских солдат на территорию завода. «Но учтите, что рукопашный бой требует больших жертв, - сказал офицер. Потом он добавил: - Подождите меня, пожалуйста».

Час спустя они уже шли обратно. Молча, осторожно ступая, они снова пробирались подвалами, подземными переходами.

К полуночи нацистов на заводе уже не было. По улице Цеглед тащился караван пленных фрицев.

В мерзлой земле похоронили русых парней со звездочками на шапках. Но завод был свободен, вся улица Месеш была свободна. Целыми и невредимыми остались литейный, эмалировочный, механический цехи. Сохранилось все имущество Ремеров. Можно было приводить обратно укрытый на складе металлолома паровоз и стоящие на выездных путях груженные заводским оборудованием вагоны. Сохранились и жилища рабочих, тех, что жили на территории завода, кровать, в которой главный инженер Чути провел первую ночь после освобождения...

Чути проснулся на рассвете, не поняв сразу, где он. Поясницу ломило. «Неужели почки? Наверно, простудил...» - испуганно подумал он. Потом он сообразил, что война кончилась, по крайней мере для него кончилась, и все остальные неприятности показались ему незначительными. Он вскочил с кровати и голый до пояса выбежал во двор умыться ледяной водой из заводской колонки. Делая быстрые движения, расплескивая воду вокруг себя, он согрелся и освежился.

Хозяев дома он не разбудил - по крайней мере он был уверен, что они еще спят в своей комнате. «Благодарю за ночлег, я пошел в контору. Чути», - написал он на листке, вырванном из блокнота, и пошел к зданию заводоуправления.

Проходя по заводскому двору, он снова увидел воронки от бомб, брошенное оружие, груды щебня, неубранные трупы солдат. Печальная это была картина, но Чути испытывал только потребность действовать. Стоя в одиночестве на мертвом заводском дворе, он почувствовал себя королевичем в заснувшем королевстве Авроры из «Спящей красавицы». Он спланирует и организует работы по расчистке территории, по пуску завода. Почти бегом вошел он в заводоуправление. Дверь его кабинета была распахнута настежь, бумаги разбросаны по полу, оба окна разбиты, стулья повалены, на письменном столе лежала неразорвавшаяся ручная граната. Чути поднял с пола лист бумаги и, не раздеваясь, стоя, стал делать заметки.

Первое: созвать рабочих (каждый извещает трех других). Начнут Яни Чизмаш и Яни Хомок.

Второе: исследовать возможности пуска завода. Ток временно может давать Ганц-Ендрашик.

Третье: немедленная инвентаризация машин, инструмента, сырья и полуфабрикатов.

Четвертое: произвести учет готовых изделий.

Пятое: организовать уборку территории.

Шестое: поскольку район улицы Месеш находится в непосредственной близости от линии фронта, получить от властей разрешение на пуск завода.

Чути еще раз просмотрел заметки. Ну да, конечно, нужен еще седьмой пункт: получить заказы. Они, без сомнения, смогут продать плуги, бороны, свеклорезки крестьянам окрестных деревень. Конечно, нужно срочно добыть деньги, чтобы можно было выплатить зарплату. Верно, у него нет права на продажу - только дирекция имеет право продавать... Но война диктует свои законы, он здесь представляет дирекцию, он должен решать и действовать самостоятельно.

А вдруг рабочие не подчинятся. А вдруг они скажут, что... И воодушевление Чути внезапно сменилось чувством тревоги и неуверенности.

Он стоял в холодной, полуразрушенной, пустой конторе, строил планы, писал распоряжения, а кто их станет выполнять?

Чути подошел к разбитому окну и посмотрел на заводской двор. Прямо под окнами заводоуправления - клумбы, гравийные дорожки. Серые здания цехов стояли, как угрюмые, ленивые великаны. И Чути вспомнил о буре, которая разразилась из-за контрольных часов. Он не помнил, чтобы, кроме этого случая, у него были бы еще стычки с рабочими, но и приятных воспоминаний тоже не было, ни одного. Правда, если не считать событий последних недель. Спасение станков, угон паровоза - это иной вопрос...

Чути облокотился на подоконник и посмотрел в самый конец заводского двора, на здание литейного цеха. Дверь цеха была открыта, и инженер ничуть бы не удивился, если бы из нее повалили рабочие в праздничной одежде и запели революционные песни. Или в самой середине двора кипел бы митинг, принимая новые законы и выдвигая из своей среды новых руководителей завода: старого, опытного Чизмаша или приветливого, умного Яни Хомока. Нет, нет, он бы не удивился, если бы литейщики и слесари, эмалировщики и токари каким-нибудь блистательным, внушительным, невиданным праздником, громкими возгласами приветствовали новый мир.

Но на заводском дворе все было неподвижно. Чути положил в карман свои заметки и в задумчивости вышел из кабинета.

Бесцельно бродил он среди зданий. Перед механическим цехом он на мгновение остановился. Ему послышался какой-то шум. Но нет, это ветер со свистом прорывался сквозь разбитые стекла и издалека доносился гул артиллерии. У литейного цеха он снова услышал какой-то шум. Теперь ошибиться было невозможно. Слух Чути различил среди грохота боя и шума ветра давно не слышанную, но знакомую музыку: удары кузнечного молота где-то поблизости, где-то здесь...

Он вошел в литейный цех. Холодные печи, полумрак, поломанные формовочные камеры, неподвижный кран с висящей цепью - все это нагоняло страх. Чути прошел мимо стеклянной конторки начальника цеха, обошел кучи формовочного песка. У формовочных ям работали четыре человека. Старый Чизмаш, формовщик Иштван Папп и двое молодых рабочих, имен которых Чути не знал. Увидев инженера, они остановились и поздоровались с ним. Так же, как в былое время, и все же как-то не так. Чути вряд ли сумел бы объяснить, что изменилось в их приветствии.

Четверо рабочих разбирали формовочные ящики, отдельно складывая поломанные и отдельно целые. Они собирали также неочищенные отливки и складывали их в штабели. Картина была самой будничной, но Чути замечал в ней что-то особенное, что-то совсем необычное. Ну да, конечно. Людей этих никто не посылал на работу, никто не говорил им, сделайте, мол, вот это, почасовая или сдельная плата за это такая-то. Не сидит у них на шее мастер, никто их не контролирует. Они пришли по собственной воле, чтобы начать работу. Да, да, пришли на завод, как хозяева.

Старый Чизмаш обернулся к главному инженеру и, как бы объясняя, сказал:

- Мы пришли, господин главный инженер, вот как... Мы уцелели... нужно же кому-нибудь начать работу.

- Уцелели, - сказал и старый Иштван Папп, от которого Чути никогда не слышал и двух слов. - Потому что бедный человек, господин главный инженер, как живучка, нет воды, нет соли, а она выживает, удерживается даже на каменной скале. Небольшой дождь, немного солнца, этого достаточно, чтобы зацвести.