Море-2

Дядюшка

Запаздывала, запаздывала весна.

А ведь уже было несколько хороших солнечных дней. Да, вот и первого февраля - Агнеш прекрасно помнит это - улица купалась в солнечном свете, колыхались на ветру разноцветные знамена, приветствовавшие рождение Республики.

И вот сейчас снова стало холодно, несмотря на то, что был март, подули жестокие ветры.

Холод пробирал до самых костей.

В кино тоже было холодно. Студенты-медики сидели в пальто и шапках, и тем не менее у них зуб на зуб не попадал. И все же, разумеется, здесь было во сто раз приятнее, чем в полуразрушенной аудитории с выбитыми стеклами. А кроме того, в аудитории не уместилась бы и четверть всех студентов. Так по крайней мере несколько сот студентов могли видеть на экране демонстрируемые в увеличенном виде разрезы и сечения, которые в противном случае смогли бы разглядеть только сидящие в первых двух рядах. Старый профессор - тоже в меховой шапке и небрежно застегнутом зимнем пальто - давал пояснения, хрипло покашливая при этом.

- Третий учебный кружок! - крикнул Полтаваи, когда после лекции все студенты гурьбой выходили из зала. - Ко мне! Соорудим чаек!

- Если бы у меня было сто тысяч пенге, я бы купил одну обжаренную картофелину.

- Что такое одна обжаренная картофелина?! Проглотишь и не заметишь.

- А совсем не обязательно ее есть. Главное - понюхать, потрогать, пощупать, пока она горяча.

- Ха-ха, у нас у всех вместе не найдется ста тысяч пенге,-включилась в разговор высокая, светловолосая медичка. - У меня, во всяком случае, в течение длительного срока не будет денег. Вчера сократили мою должность - подсобной сестры в операционной.

- Почему?

- Потому что из-за нехватки угля мы не оперируем.

- А как же неотложные операции?

- В холодной как лед операционной больной все равно умрет. Так пусть уж он спасется хоть от операционного ножа...

- Ты останешься с нами, Агнеш?

- С вами, - ответила Агнеш и немного разочарованно поглядела вокруг.

Из кино лился поток студентов.

- Чаплар! Тут ищут Чаплар! - раздалось несколько голосов.

«Неужели это Яни? Как же так, ведь на этой неделе он работает во второй смене?» - на губах у Агнеш невольно мелькнула улыбка. Однако Яни нигде не было видно.

У входа в кино стоял Тибор. Заметив Агнеш, он еще издали приветливо помахал ей рукой.

- А я искал вас дома, Агнеш; ваш братец сказал мне, что я найду вас здесь! Пройдемся немножко?

Дул резкий холодный ветер, и все же это был весенний ветер; он гнал по небу облака, покрывал рябью лужи на тротуарах, тряс ветви деревьев, на которых под коричневой кожицей уже наливались почки. В такую пору неплохо побродить.

В глубине души Агнеш чувствовала, что следует отказаться: у нее нет времени, и она не пойдет. А еще честнее было бы сказать прямо, чтоб он больше не приглашал ее, так как это лишено всякого смысла. Да, нет никакого смысла в том, что он раз в полгода неожиданно появляется на ее горизонте, приглашает погулять или на концерт, терзает ее, будит в ней былые чувства. Что ему от нее нужно? Хочет жениться на ней? Или сделать своей любовницей? Либо просто хочет убить с нею от скуки несколько часов? Но Агнеш сознавала, до боли чувствовала, что никогда не скажет этого Тибору, что даже эти случайные минуты нужны ей, нужны эти бесцельные прогулки, ничего не значащие разговоры. Нужен голос Тибора, прикосновения его руки, - хотя она и испытывает угрызения совести: ведь об этой встрече она не скажет Яни, потому что есть в ней что-то такое, - хотя она не намерена разрешить Тибору даже невинного поцелуя, невинной ласки, - и все же есть в этой встрече что-то не совсем чистое.

Долгие минуты они шли молча.

В конце концов Тибор заговорил.

- Я хотел бы попросить вас кое о чем, Агнеш. Ведь вы, кажется, в дружеских отношениях с этой журналисткой, с Каталин Андраш, не правда ли?

Агнеш почувствовала такое разочарование, что еле смогла ответить. Словом, и эта прогулка - не ради нее самой.

- Да. Каталин - моя хорошая подруга.

Тибор не заметил ее испортившегося настроения.

- У нас с ней весьма неприятное дело. Не у меня, а у моего дядюшки, доктора Пала Кеменеша. Конечно, наперед нельзя знать, для кого оно в конце концов окажется неприятнее: для моего дядюшки или для фрейлейн Андраш. Во всяком случае, следовало бы предупредить ее, чтобы она не поступила необдуманно...

- Я не понимаю.

- Сейчас все объясню по порядку. - И Тибор ближе склонился к Агнеш, желая взять ее под руку. Но Агнеш не приняла его руки.

- Мой дядюшка - очень честный, порядочный человек, - продолжал Тибор, несколько менее уверенно. - Знаете, в прошлом он был членом правления Венгерского сахарного треста, имел несколько акций. Он и сейчас постоянный советник по правовым вопросам Итальянского банка.

- Он адвокат?

- Почему вы спрашиваете об этом с таким пренебрежением?

- Я не люблю адвокатов.

- О, моего дядюшку вы наверняка бы полюбили. Видите ли, я не хочу здесь петь ему дифирамбы, но вы можете представить себе, насколько он честен политически, если вплоть до сорок четвертого готов был совместно работать со своим коллегой-юристом, неким Сентмарьяи, которого, как еврея, исключили из коллегии защитников.

- Сентмарьяи? - нахмурила брови Агнеш. - Знакомая фамилия.

- Он жил на улице Бенцур, весьма порядочный человек. Я тоже хорошо знал его, - сказал Тибор. - А во время осады я даже побывал у него - нужно было отпечатать один фальшивый документ. В тот же день беднягу забрали.

- Вот как! - воскликнула Агнеш, но тут же прикусила губу, проглотив то, что хотела сказать. Выходит, она все-таки не ошиблась: на той записке она видела тогда почерк Тибора. И она, она печатала для Тибора удостоверение о его службе на военном предприятии. Тибор даже не подозревает этого. Что было бы, если бы она сказала ему? Но она ничего не сказала, только улыбнулась той приятной улыбкой, которой одаряют тех, к кому обычно питают особенно добрые чувства.

Тибор и этого не заметил.

- У моего дядюшки Пала есть доходный дом на улице Вендель. Во время осады дом сильно пострадал. Бедный старик починил его, насколько было возможно. Все свои ценности он обратил в деньги, можете себе представить, что речь идет не о двух крейцерах. Пришлось привести в порядок и квартиру и контору... Разумеется, жильцов дома тоже можно понять. Крыша протекает - впрочем, теперь уже все равно наступает весна. Вот, смотрите, Агнеш, свидетельство инженерно-строительной конторы.

Агнеш немногое поняла из всего этого, однако она взяла у Тибора документ - справку районной ремонтно-строительной конторы о том, что доктор Пал Кеменеш, владелец дома № 9 по улице Вендель, устранил в указанном доме все повреждения, которые угрожали жизни жильцов, и производить дальнейший ремонт не обязан.

- Конечно, рано или поздно, дом все равно придется капитально ремонтировать, тем более, что лед, ветер и дождь разрушают и без того изрешеченную крышу. То, что сегодня он мог бы сделать за миллион пенге, завтра может обойтись в такую сумму...

- Но я до сих пор еще не понимаю, о чем идет речь, - проговорила Агнеш, начиная терять терпение.

- Ваша подруга Каталин по жалобе жильцов выезжала в дом по улице Вендель и собрала там данные - материал для статьи: не действует прачечная, на чердаке нельзя сушить белье, словом, не знаю, что еще там. И я понимаю ее точку зрения. Фрейлейн Андраш - коммунистка, ей нужно представлять интересы простых маленьких людей, и она хочет быть популярной; поэтому она, разумеется, напишет такую статью, чтобы этот старый ростовщик с грязной душой, - добавлю к тому же - и адвокат, который в прошлом, по всей вероятности, спускал с молотка последний скарб маленьких людей... - словом, она выкрасит моего бедного дядюшку Пала в черную краску, напишет что-нибудь в таком духе: «...в то время, как этот бессердечный домовладелец, занимаясь валютными махинациями, нагревает себе руки и хлещет шампанское, его дом стоит неотремонтированным, двери не закрываются, потолки в водяных разводах...» - и так далее - вам знакомы подобные душещипательные статейки.

- Так что же вам от меня надо, Тибор?

- Я прошу вас только об одном: отдайте эту бумагу, заключение ремонтной конторы, вашей подруге. Пусть она ознакомится с ним и подумает, прежде чем писать свою статью.

Агнеш молчала. Подавленная, с поникшей головой, она шагала рядом с Тибором.

- Вас обременяет эта просьба? Дядюшка Пал и сам мог бы отнести... Но у него хроническая ангина, зачем ему лишние волнения? Я знаком с мужем Каталин Андраш - с Пиштой Ач; он был моим однокашником; мы были хорошими друзьями. Правда, со времени осады мы не виделись. Было бы весьма странно, если бы сегодня я обратился к нему... А если вы передадите... Ведь в этом поистине нет ничего плохого. Почет и уважение коммунистам, но жизнь диктуется не только одними партийными интересами. Иногда мы должны быть хоть немного человечны. Мой дядюшка не украл этот дом. Он получил его в наследство от своего деда, который был в свое время модным врачом-гинекологом и наскреб кое-какую «мелочишку» на строительство дома. Да, прошу прощения. Сам он был в состоянии заработать лишь столько, чтобы быть опрятным и вести скромную жизнь. Все, что он получал от дома в качестве квартплаты, уходило на оплату налогов и на ремонт. И вообще вы, Агнеш, должны понять, какие ужасные последствия имела бы для него эта статья. Ему сорок шесть лет; у него мог бы быть двадцатидвухлетний сын, но мальчик погиб в возрасте четырнадцати лет, став жертвой автомобильной катастрофы. Причем, представьте себе, дядюшка Пал сам вел машину. Сейчас у них есть девочка семи лет - этого ребенка они хотели иметь, чтоб он заменил им их первенца. И вот теперь, подумайте только, что значили бы для такого человека волнения. Послушайте, Агнеш, я так прошу вас... Я очень люблю своего дядюшку. Сделайте это ради меня. Скажите, разве есть что-нибудь плохое в том, что я прошу вас об этом?

Агнеш молча положила в сумочку справку ремонтно-строительной конторы.

- Когда вы отнесете?

- Хоть сейчас.

- Проводить вас до редакции?

Агнеш кивнула головой.

Тибор повеселел, словно у него гора свалилась с плеч, начал насвистывать.

- Весна, Агнеш. Сколько весенних стихотворений вы знаете?

- Мне кажется, ни одного.

- Ах, да что вы! Но вы сейчас озадачены. Вы сожалеете о данном вами согласии? Неужели вы так и не хотите передать письмо?

- Нет, ничего, не беспокойтесь, и не будем больше говорить об этом. Лучше прочитайте весенние стихи, если можете.

- Ладно, а вы отгадайте, чьи это стихи:

- Погодите, погодите.

- Ах, вы тоже помните, - улыбнулся Тибор. -

Они старались идти в ногу. Музыка стихов Бабича влекла их вперед, навстречу весеннему ветру.

Перед зданием газеты «Свободная печать» Тибор оборвал на полуслове строфу. Словно оборвалась струна.

- Заранее благодарю.

- Не за что, - ответила Агнеш и поспешно простилась.

Кати она застала наверху, в редакции. Она собиралась уходить и была уже в пальто.

- Мне позвонили, чтобы я немедленно выезжала. Однако, если у тебя есть время и желание, поедем вместе - по дороге и поговорим. Кати немного пополнела с тех пор, как они последний раз виделись.

- Неужели ты?..

Кати загадочно улыбнулась.

- Да, ты не ошиблась.

- Когда ждешь?

- В конце июля или в начале августа.

- Пишта счастлив?

- Можешь себе представить.

Держась за руки, прильнув друг к другу, они спустились по лестнице, как школьницы, узнавшие какую-нибудь тайну. Справка ремонтной конторы не давала Агнеш покоя.

- Кати, тебе тут прислали бумагу... Один мой старый знакомый просил меня... Словом, взгляни на нее.

Кати остановилась у парадного и прочла справку.

- Никогда не берись передавать такие бумаги, Агнеш.

У Агнеш кровь прилила к лицу. Она и так уже чувством вала, что за всем этим что-то кроется. И все же она не девчонка, чтобы Кати наставляла ее.

- Я не знаю, что плохого в этом документе.

Кати удивилась ее резкому тону.

- Плохо то, Агнеш, - проговорила она очень спокойно, - что его содержание - ложь. А правда состоит в том, что домовладельцы не хотят чинить крыши. Они взыскивают квартплату, скупают золото, занимаются спекуляцией, приводят в порядок свои торговые помещения, поскольку их можно продать за золото или за доллары... А ремонтно-строительные конторы... Я и об этом могу тебе рассказать. Хозяина дома, который не отремонтировал опасную для жизни лестничную клетку или крышу, оштрафуют на тысячу пенге, в то время как один трамвайный билет стоит пятьсот пенге. Нужно быть сумасшедшим, чтобы заботиться о состоянии жилого дома! Даже если домовладелец тысячу лет будет платить штраф, то это все равно обойдется ему дешевле... Вот если бы можно было выселить пролетариев или расторгнуть договор, если можно было бы одну-две квартирки продать за доллары, - вот тогда бы они, разумеется, взялись ремонтировать...

- Вообще говоря, ты, конечно, права, однако каждый случай следует рассматривать в отдельности. Этот домовладелец с удовольствием отремонтировал бы дом, если бы у него были деньги; ведь в конечном итоге дом обречен на разрушение, если у него худая крыша... Он вполне порядочный адвокат, отец семейства...

- И любит свою жену, на рождество дарит ей меховую шубу, разве не так? Но, чтобы успокоить тебя, скажу: я уже лично говорила с господином Палом Кеменешем, точка зрения которого такова, что он лучше истратит свое состояние на экспертов и на штрафы, нежели станет восстанавливать дом для «проли».

- Он так и сказал? - переспросила Агнеш, опешив.

- Да, именно так. Но, между прочим, мне не ясно, кто мог дать ему это заключение экспертов. Потому что, хоть я и не инженер-строитель, однако и мне понятно, что если с крыши дома над улицей нависает балка, то это опасно для жизни. Впрочем, ты можешь убедиться в этом собственными глазами - мы как раз туда идем. Мне только что звонила оттуда дворничиха.

- Будет дождь, - проговорила Агнеш, желая переменить разговор. -Видишь, какие черные тучи...

- Вижу.

- Послушай, Кати, а тебе нетрудно?..

- Что?

- То, что ты пишешь такие статьи... Тебе не кажется порой, что, если бы не было нужды описывать это... Ведь в том, что об одном ты пишешь, а о другом - нет, есть элемент случайного. Возможно, ты права... и этот Кеменеш - негодяй. О нем появится статья. В Будапеште сотни и тысячи таких домовладельцев, которые не собираются ремонтировать крыши. И возможно, что среди них Кеменеш - отнюдь не самый худший, и все-таки именно он попадает под твой обстрел.

- Пусть лучше попадет кто-нибудь другой, у кого нет ходатаев, не так ли?

Агнеш сделалась пунцово-красной, ведь сейчас она рассуждала точно так же, как Тибор в народном суде.

- Я вижу, ты принимаешь очень близко к сердцу дело господина Кеменеша, - заметила Кати. - Но, к сожалению, даже если бы я и хотела, то все равно не смогла бы сделать для него исключение. Тем более, что статья уже готова и набирается в типографии. Да я вообще не пошла бы туда вторично, но дворничиха так упрашивала меня... Может быть, Кеменеш все же передумал и распорядился о ремонте крыши. В этом случае статья действительно не пошла бы. Как только подруги добрались до улицы Вендель, хлынул проливной дождь. Они бегом пересекли вымощенный плиткой грязный двор неприветливого, серого дома. Кати позвонила дворнику.

Дверь открыла худая, с испорченными зубами, сгорбленная, хотя и молодая женщина с пучком волос на голове. Щурясь после желтоватого электрического света, она уставилась невидящими глазами в серый дождливый сумрак.

- Это по вашей просьбе мне звонили, госпожа Козма.

- Ой, барышня Андраш, вы уже изволили видеть? - причитая, спросила женщина.

- Что? - удивилась Кати, и в тот же миг ее, Агнеш, охватило чувство безотчетного страха.

- Балка... ее уже нет там.

- Убрали все-таки? - воскликнула Кати с облегчением.

- Да что вы, убрали!.. Ой, боже мой!..

Дворничиха захлопнула кухонную дверь и пошла вперед, к лестничной клетке. Подруги двинулись за ней, с ужасом слушая бессвязный, прерываемый причитаниями рассказ женщины, то и дело заламывавшей руки.

- Господин Леринц уходит из дома в шесть часов; жена его -приблизительно в семь, когда дети еще спят, спускается за хлебом. Вот и сегодня, она заперла дверь и взяла ключ с собой... От этого дикого весеннего ветра нависшие балки качаются, словно качели... Мы знали, что этим кончится, что рано или поздно балка сорвется. И надо же, чтобы эту бедную женщину... Она только побежала вниз за хлебом, сюда, к булочнику. Каждое утро она спускается за хлебом. Ой, боже мой, мозги так и брызнули на мостовую... Когда приехала скорая помощь...

Дворничиха повела их на четвертый этаж. Агнеш казалось, что ноги ее налиты свинцом - она с трудом поднимала и передвигала их, будто только что посмотрела какой-то ужасный фильм или ей приснилось, что она идет, идет по лестнице, тонущей в полумраке, по двору; по стенам стучат дождевые капли, а она идет в чью-то незнакомую квартиру, где произошло непоправимое несчастье.

- Сюда, - проговорила дворничиха, понизив голос до шепота.

Из внутренней галереи дома дверь вела прямо на кухню - она была не заперта. Агнеш и Кати вошли одновременно. В кухне горел свет. Против входа стояла белая эмалированная плита, на ней в одной кастрюле - невскипяченное молоко, а в другой - фасоль, приготовленная для супа, сырая и холодная. Огонь не горел, но на полу у плиты лежали наколотые дрова. Их положила сюда еще хозяйка. В углу, недалеко от плиты, стояла коричневая решетчатая кроватка, а в ней - наверное, полуторагодовалый ребенок; перепуганный, чумазый, он не плакал, только тихо скулил, обессилев, он почти совсем лишился голоса. У кроватки стояла девочка лет четырех, одну ручку она положила на решетку кровати, в другой держала взлохмаченную тряпичную куклу и горько плакала. Третий ребенок, мальчик- первоклассник, сидел в другом углу на ветхом кухонном стуле, под настенным ковриком, с вышитыми на нем красными маками, и, опустив голову, упрямо бормотал: «Мама, мамочка!..»

Столяр Ференц, отец, сидел, облокотившись на кухонный стол, и смотрел перед собой ничего не видящими глазами; опустошенный взгляд его блуждал по комнате, перебегая с детей, которых из жалости умыли и одели причитающие соседки, на холодный очаг, на чужих людей, без стука входивших и заполнявших кухню; люди заговаривали с ним, но он не понимал их. Он не понимал и того, что его жена, которая только выбежала вниз к булочнику за хлебом, уже не существует, не слышит душераздирающего плача маленькой дочки, ее уже не пробудит к жизни упрямое причитание сына: «Мама, мамочка!» Он не мог понять, что та балка, о которой инженеры-эксперты не раз успокоительно говорили: «Не представляет опасности»,- вдруг сорвалась и тогда, именно тогда, когда его жена... Ой, от этого можно сойти с ума!

Агнеш хотелось убежать отсюда - так ей было не по себе. Соседки принесли еду и разожгли плиту. Кати разговаривала с ними, посадив на колени девочку, а самому маленькому мальчонке свернула тем временем бумажный кивер. Потом она подошла к малышу школьнику, погладила его по голове, но тот оттолкнул ее кулаком и громко заревел.

Когда они, наконец, вышли из дома, Кати сказала:

- Сейчас ты пойдешь со мной к господину адвокату Кеменешу.

Она не спросила: «Пойдешь ли?», не предложила пойти с собой, а просто поставила ее об этом в известность. Подавленная, содрогаясь от ужаса, Агнеш послушно шла рядом с Кати, не в силах вымолвить ни слова.

Господин адвокат проживал на улице Ваци. Крыша его дома тоже худая, но жильцов второго этажа это не беспокоит.

Дверь открыла горничная.

- Благоволите снять пальто, я немедленно доложу господину доктору.

А вот и сам господин доктор выбегает в переднюю.

- Прошу, пожалуйте сюда, в кабинет, весьма счастлив...

В кабинете - огромная кафельная печь светло-желтого цвета, книжные полки до потолка, обитый кожей гарнитур, письменный стол красного дерева. Посреди комнаты на ковре, на круглой гобеленовой подушке, сидит белокурая девочка и забавляется книжкой с картинками. Девочка так красива, словно сошла со страниц сказки: золотые пряди шелковистых волос ниспадают на плечи, широко раскрытые глаза синеют, как незабудки, кожа на личике прозрачна и белоснежна, а при улыбке обнажаются жемчужные зубы. Увидев посетителей, она вскочила и, сделав книксен, представилась: Марианна Кеменеш. Агнеш только сейчас как следует разглядела адвоката. Казалось, это был Тибор, только двадцать лет спустя. Тот же высокий лоб, правда, темные волосы уже тронуты сединой, да и глаза более тусклые.

- Прошу садиться.

И голос у него такой же.

Кати дружелюбно протягивает руку девочке, но не садится.

- Видите ли, мы пришли из дома номер девять по улице Вендель. Судорога пробежала по лицу доктора Кеменеша.

- Словом, вы уже знаете?

- Знаем.

- Анна Мария, ступай в свою комнату.

- Но...

Доктор Кеменеш бросает взгляд на дочку. Он ничего не говорит, а лишь смотрит на нее несколько мгновений. И ребенок берет подушку, книжку со сказками и убегает.

- Барышня Андраш, вы были правы. Да, к сожалению, вы были правы, а я не верил, что состояние дома угрожает жизни жильцов... Я поверил инженерам-экспертам, к сожалению, поверил... Я готов на все жертвы, готов возместить ущерб семье несчастной... Только не губите меня, прошу вас, напишите, что я сделал бы все, но строители решительным образом отговаривали меня от этого. Прошу вас, вы единственный человек, который мог бы мне помочь, ради бога, умоляю вас, не доводите меня до тюрьмы. Если бы вы в своей статье хотя бы намекнули, что я уже вел переговоры со строительной которой, что, кстати, сущая правда, то... то я был бы спасен. Прошу вас, у меня ребенок.

Кати положила на стол справку районной ремонтно-строительной конторы.

- Вы переслали мне эту бумагу. Может быть, вам она пригодится, мне - нет. Что же касается детей, то после смерти этой несчастной женщины осталось, к сожалению, трое сироток.

- Прошу вас... я хотел бы поговорить с вами с глазу на глаз.

- То, что я имею сказать вам, я изложила в своей статье. Там выражено требование - драконовскими мерами наказывать тех домовладельцев, управляющих домами и ответственных за их содержание, которые не желают ремонтировать здания и тем самым создают опасность для жизни людей. Доброй ночи.

В передней подруги столкнулись с взволнованным молодым человеком.

- Но я обязательно прошу принять меня. Я Акош Фаркаш, главный инженер, из районной ремонтно-строительной конторы... Мне нужно немедленно пройти к господину адвокату.

- Ты знаешь, кто это был? - спросила Кати, когда они вышли на улицу Ваци, мокрую от дождя. - Это Акош Фаркаш, он подписал заключение, которое ты принесла мне. Представь себе, как они там сейчас поносят друг друга, стремясь переложить ответственность один на другого.

- Кати, мне стыдно за себя.

- Когда мы шли сюда, ты что-то спросила у меня. Я должна сказать тебе, что мне тоже ведь трудно, очень трудно. Я знаю, легко сказать: «Долой капитализм, долой аристократию!» Это как на войне, навел дальнобойную пушку: такой-то уровень, такой-то прицел - бумм! -снаряд падает, и я не знаю, кого он поражает - молодого ли, старого ли; знаю только, что врага. А то, чем мы занимаемся каждый день -это рукопашная схватка. Ты ощущаешь тело противника, его дыхание, биение сердца, видишь его панический испуг. Завтра появится статья, и Пала Кеменеша упрячут в тюрьму, по крайней мере на пять лет. Его девочке будет уже двенадцать, когда она вновь увидит своего отца. Просто ужасно представить себе это! Но я не имею права об этом думать, я должна помнить только о тех трех сиротках с улицы Вендель, которых никто уже больше не пожалеет... Агнеш казалось, что звон трамваев, шум автомобилей, стук шагов -все сливалось в одну, упрямо повторяющуюся фразу: «Мама, мамочка...»

На другой день утром ее разбудил звонок.

Агнеш даже не удивилась, когда на пороге увидела Тибора.

Тибор был белый, как стена; он даже не пожелал войти в комнату и остался в передней. Агнеш поразилась: Тибор так постарел со вчерашнего дня, что выглядел, как его дядя.

- Я слышал, Агнеш, что произошло вчера на улице Вендель. Ведь это вы были вчера вместе с Кати Андраш у моего дяди?

- Да, я.

- Прошу вас... я хотел бы заверить вас, что я не знал, мне только вчера вечером стало известно... Я всегда считал дядюшку Пала самым корректным человеком. Я и не подозревал, что заключение ремонтно-строительной конторы... Мне очень неудобно от сознания того, что я просил вас, и если вам тоже было неловко...

- Неловко? Нет, речь идет совсем о другом.

- Я исправлю положение... прошу вас, поверьте - я думал, что ходатайствую по делу, не вызывающему никаких сомнений.

- Пожалуйста.

- Еще раз простите... я дам о себе знать... целую руку.

Агнеш вернулась в комнату. Уложила свои заметки в портфель.

- Кто это звонил? - спросила мать.

Агнеш нарочито долго возилась со своим портфелем и, не поднимая глаз, ответила:

- Это не к нам. Человек ошибся.