Море-2

Яни

Агнеш только сейчас впервые заметила, как Яни красив.

Когда он стоял перед плавильной печью, весь - внимание, с напряженными мускулами, а потом уверенным движением пробил лётку, поток пылающего, искрящегося металла, внезапно вырвавшийся на свободу, бросил на его лицо красноватые блики. Тонущий в полумраке литейный цех исчез, виднелись только раскаленные ковши с их страшной, бурлящей лавой. И в свете пламени резко обрисовывались контуры головы Яни: его высокий лоб, красиво очерченные губы и подбородок, широкоплечая, пропорциональная фигура.

Агнеш вздрогнула при виде хлынувшего вдруг металла; она готова была попятиться назад, хотя там, где она стояла, было не так жарко и ее не могли достать обжигающие искры.

Яни будто укротил извергающего пламя семиглавого дракона; он не сдвинулся с места, а, широко расставив ноги, стоял рядом с литейным ковшом и спокойно смотрел на свисающий с подъемного крана огромный котел, в который послушно вливался расплавленный металл. «Какой он красивый!» - и тут же Агнеш вдруг охватило чувство гордости. Она испытывала такую же гордость, как тогда, когда ходила с Тибором на концерты и ей бывало приятно видеть его безукоризненно отглаженный костюм, всегда ослепительно чистую рубашку, свежевыбритое лицо, умный лоб. Ей так было хорошо от сознания того, что Тибор - высокий, статный красавец и что в любой компании он сразу найдет нужный тон. Ей очень нравилось, что он прекрасно знает каждую симфонию и даже объясняет ее с партитурой в руках; когда они слушали в Опере «Дон-Жуана», он весь вечер мог рассказывать о трансформации легенды о Дон-Жуане от Мольера вплоть до Таннера и Бернарда Шоу. Когда же они слушали Моцарта, он говорил о сестрах Хаффнер...

Вначале она и в Яни искала то, что любила в Тиборе. Радовалась, что и Яни увлекает музыка, что и он любит учиться и с ним можно беседовать о книгах, читать стихи, восхищаясь той или иной красивой строкой. Но теперь она уже знала и чувствовала, что Янош и Тибор - это небо и земля. Они словно два противоположных полюса одного мира. Тибор возбуждает, заставляет волноваться; рядом с ним она чувствовала себя жалкой, как бы растворялась в нем и переставала существовать. Тибор умел бывать великодушным, порою же становился беспощадно язвительным; он великолепно умел полусловом сказать многое и уйти от объяснения, окрылить и отказать. Одной лишь улыбкой он мог добиться того, что Агнеш месяцами караулила его, ждала, даже не осмеливаясь упрекнуть за то, что он так долго не приходит.

Яни умел слушать и спрашивать. Но эти вопросы напоминали легкое прикосновение кончика пальца к струне, отчего она начинала дрожать и звенеть. Это будило воспоминания, воскрешало давно забытые переживания.

Латинская грамматика, вычисление площади ромба - с этого начинались их разговоры. «Как когда-то мы с Тибором переводили Петрарку и письма итальянской фирмы», - не раз думала Агнеш. Но с Тибором разговор переходил с Петрарки на «dolce stilenuovo», на архитектурные памятники Ренессанса либо на большие, всеобщие и неопределенные темы, а при слове «патер» Яни вспоминал Шомошбаню и воскресные утра, когда он пел в церковном хоре, а в памяти Агнеш оживали шахтерский поселок, шахтеры в черных спецовках, словацкие женщины в пестрых вышитых платках, группами идущие к часовне, построенной на склоне горы... С Тибором часами можно было говорить об эстетике и о том, правы ли метафизики; все свои разговоры они обычно заканчивали латинским изречением «vanitatum vanitas» * Да, в этом их различие. Тибор не верил никому и ничему. Его утонченная душа поклонялась искусству, жила без веры. А Яни Хомок, отливавший маховики и котлы, Яни, который с четырнадцати лет ел чужой хлеб и жил среди грязных, неприветливых заводских стен, любил жизнь и утверждал ее.

С Тибором было восхитительно; каждая их встреча превращалась в непрерывную дуэль чувств, от которой в крови рождалось трепетное желание; зато после встреч на душе у нее было пусто и мерзко. А когда уходил Яни, она начинала чувствовать, как ей его недостает. Она сразу спохватывалась, как много она должна была бы ему рассказать.

Яни как-то сразу вошел в ее жизнь, и Агнеш больше не хотела сравнивать его с Тибором. Когда он улыбался, она уже не думала, так ли у него сверкают зубы, как у Тибора, напоминает ли ей выражение его лица лицо Тибора... Нет, Яни совершенно иной, он такой красивый!

Яни все еще стоял перед печью.

Котел наполнился почти до краев. Тогда он медленно отступил назад и подал знак крановщику. Громадная железная цепь заскрежетала и понесла кипящий котел дальше, к первой изложнице, и в нее тоненькой струйкой полился расплавленный металл. Яни снова махнул рукой, и кран двинулся дальше.

Одна за другой заполнялись формы. В ковше уже почти не осталось металла, и он уже там не пылал; снова можно было видеть литейную, мужчин в серых комбинезонах, которые опять начинали «кормить» опорожненную печь.

- Агнеш! - услышала она вдруг. - Если вы не боитесь, подойдите поближе.

- Нет, не боюсь! - громко отозвалась она и с трепещущим сердцем поспешила к Яни, перешагивая через рельсы и железные болванки.

- Ближе не подходите, останьтесь там и взгляните-ка сюда.

Агнеш увидела небольшую форму.

- Это будет ваша.

- Моя?

- Вот, пожалуйста, здесь чертеж. Завтра вы действительно ее получите. Если удастся литье.

Чертеж изображал чернильницу с подставочкой для ручки. Сама чернильница представляла собой раскрывшуюся чашечку красивого цветка.

- И вы сумеете это сделать из чугуна?

- Еще не знаю, скоро выяснится, при отливке.

- Сколько вы работали над этим? - спросила Агнеш, разглядывая чертеж.

- О, совсем немного, пустяки... Лучше скажите, как вам понравилась работа в литейном?

- Я никогда еще не видела такой красоты, - со всей искренностью ответила Агнеш.