Море-2

В санатории "Солнечный луч"

Перед главным входом в санаторий были безупречно ровные дорожки, по обе стороны высились сосны. Само здание, светлое, с балконами, купалось в лучах солнца. На балконах стояли шезлонги. Это был весьма изысканный частный санаторий.

Кати Андраш еще раз проверила адрес. Верно, она не ошиблась. Как здесь красиво! В коридоре первого этажа пышная бордовая дорожка. Швейцар - тучный, представительный человек, с багрово-красным лицом, в очках. Он вежливо поклонился.

- Что вам угодно?

Кати держала в руках букет цветов.

- Я пришла к больной Ференцне Барла.

- Пожалуйста, к вашим услугам.

И швейцар стал быстро перелистывать огромную книгу.

- Баяни... Банга... Бартош... Бенедек... нет такой.

- Пожалуйста, поищите еще раз.

- Барла! Нет, такой больной у нас нет.

- Не может быть, она лежит здесь.

Швейцар пожал плечами.

- Тогда она должна была значиться в книге. Если только.

- ?

- Если только она не по путевке социального страхования.

- Да, она как раз по такой путевке.

Угодливо-приветливое лицо швейцара сделалось кислым, как будто перед Кати стоял сейчас другой человек. Он захлопнул книгу. - У нас нет списка больных по путевкам соцстраха.

- Хорошо, тогда я найду ее сама.

- Посещать соцстраховских больных разрешается только по воскресеньям.

- Мне обязательно нужно поговорить с этой больной.

- Весьма сожалею.

У Кати выдался плохой, утомительный день. Матери нездоровилось, малыш тоже утром был какой-то беспокойный, да и сама она не спала всю ночь. Готовила, стирала пеленки. Она чувствовала, что сейчас нужно придумать что-нибудь дельное, но ничего не приходило в голову, и она только побагровела от раздражения.

- Пропустите меня, я имею право.

Швейцар нахально улыбался.

- Не шутите, милочка, какое такое право?

Кати предъявила корреспондентский билет.

Швейцар смущенно приложил руку к козырьку.

- Печать... конечно, конечно, это совсем другое дело. Но, может быть, вам будет угодно пройти к господину главному врачу? Я не имею права... Он даст вам все необходимые разъяснения.

- А где лежат больные по путевкам социального страхования? -решительно спросила Кати.

- Видите ли... на первом этаже, - и швейцар пожал плечами.

- Благодарю вас.

Кати прошла по ковровой дорожке к белой застекленной двери.

- Здесь?

- Нет, не туда, не туда, а вниз по лестнице,

- Что? В подвале?

- Нет, что вы, на первом этаже... Там первый этаж.

- Мы ведь находимся на первом этаже. ,

- Нет, извините меня, пожалуйста. Это бельэтаж.

- Какой же это бельэтаж, когда мы на одном уровне с тротуаром?

- Я, видите ли, не инженер-строитель. Где мы находимся - это бельэтаж. Вон написано даже. А где находятся соцстраховские больные - там первый этаж.

Кати, сердито махнув рукой, устремилась вниз по лестнице. Здесь ковровых дорожек нет.

По узкой винтовой лестнице в шестнадцать-восемнадцать ступенек Кати спустилась в узкий коридор подвального типа, полутемный и затхлый. Прошло почти полминуты, пока глаз привык к темноте.

В коридоре было две двери. Открыв одну из них, Кати в ужасе отшатнулась назад.

В нос ей ударил запах пота, лекарств, сырости и пригорелой пищи. Она оказалась в большом темном помещении со сводчатым потолком. Сквозь тусклое стекло небольших окон, забранных железными решетками, были видны ноги прохожих. Здесь стояли железные кровати, одна на другой. На кроватях под покрывалами, полосатыми перинами и ватными одеялами лежали и стонали больные.

Их было не менее пятидесяти... Тумбочек у кроватей не было. Вещи больных, книги, стаканы громоздились на стульях, ящиках, а то и просто на краю кровати.

- Мне нужна Ференцне Барла, - более или менее придя в себя, произнесла Кати.

- Шестнадцатая, вас спрашивают.

Кати с большой ловкостью стала протискиваться между баррикадами из стульев и кроватей.

На кровати номер шестнадцать, у самой стены, лежала истощенная молодая женщина. На стене Кати увидела зеленые разводы плесени.

- Я Ференцне Барла, - выговорила больная.

- Вы писали письмо в редакцию «Свободной печати»?

- Да, я, но не говорите, пожалуйста, никому об этом.

- Почему?

- Потому, что свяжешься с этими... только беду наживешь.

Кати молча кивнула и присела на край кровати. Если бы больная не была такой истощенной, Кати поспорила бы с ней: «Милая, поймите же меня, вы можете спокойно говорить. Миновало уже время, когда маленький человек не мог рта раскрыть. Нет теперь ни графов, ни губернаторов, ни жандармских штыков, и только от нас самих зависит, как мы сумеем пользоваться нашими правами...» Но сейчас она, конечно, не стала читать наставления больной женщине.

- Посмотрите вокруг, хорошо посмотрите, дорогой товарищ, спросите у других больных. Я лежу здесь четвертую неделю. Врач приходит раз в три-четыре дня, не чаще. У меня воспаление суставов, посмотрите на эту сырую стену. Я нахожусь здесь, а температура все повышается, уже стало покалывать в спине, и никто ни разу не послушал мое сердце.

- Где мне найти сестру?

- Нигде. В нашей палате лежат сорок шесть женщин, соседняя дверь ведет в мужскую палату, там около пятидесяти больных. И на эти две палаты всего одна сестра, сестра Гизике пожилая женщина, с больными ногами. Она и по ночам дежурит, вернее - спит здесь в палате, видите, вон там на железной кровати перед шкафом. А днем мы ее почти не видим, а если видим, то она только плачет и жалуется, что не в силах уже работать.

- Я с ней поговорю.

- Не имеет смысла. Она ничего вам не скажет, потому что у нее нет квартиры, и она боится, что ее выставят отсюда.

- Дайте мне воды.

Кати обернулась. На кровати справа от нее лежала молодая девушка, она со стоном указывала на стакан.

Кати с трудом добралась через лежавшие на полу туфли, чемоданы, больничные вещи до крана. Под краном была треснувшая фаянсовая раковина, из него текла ржавая, желтоватая вода, кран до конца не закрывался.

- И мне, пожалуйста, будьте добры, - протягивали к ней свои кружки близлежащие больные.

- Намочите, пожалуйста, это полотенце, - сказала странным прерывающимся голосом истощенная девочка.

Кати намочила протянутое ей домотканое полотенце.

- Пожалуйста. Что с тобой?

- У меня вырезали гланды.

- Тогда не разговаривай, а пиши, что ты хочешь. Разве тебе доктор не говорил?

- Ничего они не говорят, - вмешалась с сердитым видом соседка девочки. - Эта несчастная лежит здесь четвертый день, у нее жар, а со дня операции ей ни разу даже не смотрели горло. Есть дают ей то же, что и нам, вот, поглядите...

- У меня воспаление желчного пузыря, но и мне дали то же самое, -взволнованно прошептала растрепанная седая женщина. - Вот попробуйте, пожалуйста.

- Попробуйте, товарищ, я даже не притрагивалась....

Кати поднесла ко рту пол-ложки чего-то серого, напоминавшего кашу. Это был пригорелый горох, сваренный без жира и такой клейкий, что приставал к нёбу, зубам. У него был какой-то резкий, неприятный запах.

Кати никогда не была разборчива в пище, но сейчас она чувствовала, что у нее вывернет наизнанку желудок. Она глотнула и скривилась.

- Гадость.

- А вчера была вонючая капуста.

Больные привстали в своих кроватях.

Все, кто только мог двигаться, поднялись. Полуодетые, босые, больные женщины окружили Кати и принялись излагать свои жалобы.

- Запишите, пожалуйста, что здесь никогда не проветривают.

- К окнам никак не проберешься.

- Уже несколько дней не было врачебного обхода.

- Нам не дают лекарств. Там, наверху, санаторные больные, у них отдельные комнаты, шелковые одеяла...

- А здесь больные ухаживают друг за другом. Представьте себе, моя соседка...

Кругом кашляли, стонали, кричали.

И вот неожиданно наступила тишина. Так бывало, когда в класс входил учитель с хлыстом в руках.

Больные в мгновение ока очутились каждая в своей кровати, компрессы снова были на головах, каждая смотрела на потолок или на стену.

На пороге стояла сестра Гизи.

- Кто здесь корреспондентка газеты?

- Это я.

- Господин главный врач Керенди просит вас к себе в кабинет.

- Если вы пойдете к нему в кабинет, то не пишите о нас, - громко вздохнул кто-то.

- Будьте покойны, я туда не пойду. Я все видела.

Сестра Гизи сопровождала Кати, пока та поднималась вверх по лестнице.

- Я прошу вас, зайдите в кабинет, а то они скажут, что я не передала.

- Кто ответит за это бесчеловечное отношение? - спросила Кати в ответ на ее слова.

- Видите ли, здесь как раз переоборудуют... Вы не вовремя попали.

- Вы когда работаете?

- Видите ли, так получается, я ведь здесь и живу...

- А пища всегда такая несъедобная?

- Есть можно... Я и матери ношу, мне господин главный врач разрешил. Мою мать разбил паралич, восемьдесят четыре года...

- Сколько человек обслуживают соцстраховских больных?

Сестра заплакала.

- Не спрашивайте меня, я не могу ничего говорить...

- Я вас не заставляю. Всего хорошего.

- До свидания.

В редакции ее встретили сообщением, что ее ждет главный редактор.

Кати вошла в кабинет главного редактора. Там она увидела Балинта Эси. Оба сразу накинулись на нее:

- Послушай, Кати, что ты наделала?

- А что?

- Только что звонил главный врач Керенди и сказал, что ты была в санатории, но, несмотря на то, что он предложил тебе осмотреть палаты, операционные, ты ответила, что факты тебя не интересуют, ты можешь написать статью и без них.

- Вот, черт побери!..

Кати даже покраснела от возмущения. Она чуть не плакала, показывая письмо больной и рассказывая, что видела.

- Ну, это в самом деле свинство. Скорее пиши, пойдет в завтрашний номер.

Кати побежала в машинное бюро диктовать статью, Не успела она продиктовать и двух строк, как раздался телефонный звонок.

Звонил доктор Балаж Фюрьеш из дирекции Института социального страхования.

- Пожалуйста, что вам угодно?

- Институт социального страхования заявляет, что главный врач Керенди всегда выполнял свои обязанности, предусмотренные в договоре с Институтом социального страхования. Мы протестуем против того, чтобы вы нападали на санаторий «Солнечный луч». И, кроме того, мы завтра проверим, как содержатся больные по путевкам соцстраха в частных санаториях.

Кати с возмущением положила трубку.

- С новой строки, - продолжала она диктовать машинистке. - Я продиктую вам и то, что сказал мне по телефону господин Балаж Фюрьеш.

Через две минуты снова раздался звонок.

- Кати, тебя спрашивает Ковач, она из районного комитета.

- Слушаю.

- Это журналистка Каталин Андраш?

^{- Да}

- Некоторое время назад нам звонил главный врач Керенди и попросил, чтобы мы сообщили вам, что он передал на время принадлежащий санаторию переносный рентгеновский аппарат для санитарного автомобиля Демократического союза венгерских женщин.

- А господин главный врач Керенди не сказал, для чего вы должны сообщать это нам?

- Нет, он не сказал, просил только позвонить.

- Спасибо, я приму к сведению.

Не успела она положить трубку, как снова вызвал коммутатор.

- Не клади трубку. Управление пожарной охраны Будапешта.

- Барышня Андраш?

- Да.

- Это говорит Сиклаш из Управления пожарной охраны. Я хочу поставить вас в известность, что господин главный врач Керенди в прошлом году спас моего сына. Тот, кто обидит этого человека, будет иметь дело со мной...

- Извините, но я не намерена терпеть, чтоб со мной вели разговор в таком тоне, - и Кати положила трубку.

- Кати, не клади трубку. С тобой хочет поговорить директор школы.

- Сегодня меня нет. Не соединяйте меня больше ни с кем.- сказала Кати; в мозгу у нее билась каждая жилка. - Продолжаем.

Через десять минут в машинное бюро ворвался Балинт Эси.

- Что случилось, почему ты не поднимаешь трубку? Зайди ко мне.

- В чем дело?

- Ты хорошо осмотрела санаторий?

- Хорошо.

- Вот заявление... Только что принес курьер. Больные заявляют, что пользуются в санатории исключительным уходом.

Кати достала список.

- Погляди, здесь нет ни одного соцстраховского больного.

- Ну хорошо, кончай статью...

В машинном бюро все машинки были заняты. У Кати над душой стояли еще четыре сотрудника.

- Заканчивайте скорее, ради бога, ведь это продолжается уже несколько часов. Ну вот, изволь, снова ее отрывают. Быстрее возвращайся!

Кати опять вызвали к главному редактору. У него Кати застала двух элегантно одетых господ. Один из них - высокий, седеющий мужчина с внешностью киноактера, другой - коренастый, с красным лицом, в кожаном пальто - напоминал барышника.

- Доктор Фюрьеш, директор Института социального страхования.

. - Доктор Керенди, - представился высокий.

На столе главного редактора лежали горы рукописей, выписок, книг, наполовину готовых статей. Он нетерпеливо поглядывал на посетителей.

- Кати, эти господа хотят поговорить с тобой по поводу статьи. Проводи гостей в свою комнату и, будь добра, сообщи мне о результатах вашей беседы. Вопрос о статье пока остается открытым.

Оба посетителя многозначительно переглянулись и заулыбались.

Сопровождая гостей по длинному редакционному коридору, Кати чувствовала, как у нее дрожали ноги. Как она могла выболтать швейцару, что она из редакции!

- Мы просим извинения, что пришли так поздно, но дело исключительно важное...

- У нас сейчас рабочее время, - заметила Кати. - Что вам угодно?

- Девушка, вы ускоряете события, - начал Керенди.

- Я попрошу вас переменить тон.

- О, извините. В таком случае мы его переменим. Вы не имеете права без предварительного разрешения Института социального страхования проверять, как размещены его больные...

- Каждый гражданин имеет право расследовать любое свинство.

- Я попрошу вас выбирать выражения, - покраснев, сказал Фюрьеш.

- Что вам не нравится?

- Слово «свинство».

- Как же иначе я могу назвать то, что больных по соцстраховским путевкам держат в подвале?

- Извините, вот официальное свидетельство районного инженерного управления: то, что вы называете подвалом, - это первый этаж.

- Назовите его хоть чердаком, он все равно останется подвалом. Кроме того, там сырые стены. Да, сырые стены. А у самой стены лежит больная с суставным ревматизмом.

- Мы повесим на стенку одеяло.

- У больной, которой вырезали гланды, четыре дня не смотрели горло.

- Пожалуйста, если вы так хотите, мы осмотрим ее.

- И после операции ее кормили сухим горохом.

- Это, действительно, упущение, - сказал, покачивая головой, Керенди. - Мы примем меры. Больные после операции гланд будут получать молочную кашу, - и главный врач достал блокнот. - Есть у вас еще пожелания?

Кати изменилась в лице.

- У меня? Пожелания? Какие у меня могут быть пожелания? Вы врач, вы должны знать... Не потому должны давать молочную кашу, что этого хочу я, и не потому должны делать больным компрессы...Надо добросовестно относиться к больным.

- Мне кажется, вы не очень симпатизируете врачам.

Кровь стыла в жилах Кати. Она, которая восхищалась такой беспримерной самоотверженностью врачей: Пишты, Марии Орлаи, Агнеш, - она не симпатизирует врачам? Значит, ее слова не доходят, ее понимают превратно?

- Я должен заявить, дорогой товарищ, что санаторий «Солнечный луч» до сих пор обслуживал соцстраховских больных в соответствии с договором, - перебил Фюрьеш.

- Значит, плохой договор. Нужно проверить его.

- Я заверяю вас, как руководитель юридического отдела соцстраха, что в будущем мы будем с большим вниманием относиться... и я надеюсь, что и вы убедитесь в том, что гораздо целесообразней было бы обратиться с вашими замечаниями и предложениями непосредственно к нам. Можно было бы избежать излишних хлопот. Не обязательно обо всем писать статьи.

- Я могу это привести в статье, как ваше мнение?

Фюрьеш покраснел.

- В какой статье? Не думаете ли вы, что после всего этого статья будет напечатана?

- А почему бы и нет?

Фюрьеш бросил взгляд на главного врача.

- Господин главный врач, вы что-нибудь понимаете? Я все время объясняю товарищу, что мы все исправим, но, видимо, мои слова как горох об стенку... Я предупреждаю, что я еще сегодня ночью пошлю сообщение по этому делу руководству социал-демократической партии. Мы рассматриваем это, как весьма недружелюбный акт, и именно сейчас, при таком сложном внутриполитическом положении, пользуясь высосанными из пальца фактами, вы вбиваете клин между двумя партиями.

- А разве это дело только одной партии, что больные по соцстраховским путевкам лежат в подвале?

- Оставим, прошу вас, этот подвал. Половина больных - симулянты. Они лежат там неделями, только бы не работать и получать бесплатное питание. И вообще интересно бы знать, почему вы взялись именно за санаторий «Солнечный луч», почему вы не проверяете санаторий «Монблан», где главный врач - член коммунистической партии, а питание ничуть не лучше, чем у нас.

- А если там такое же питание, как у вас, почему вы не укажете на это руководству Института соцстраха?

Фюрьеш пришел в ярость.

- Это не касается ни вас, ни общественности.

- Я думаю, продолжать наш спор излишне, - сказала Кати теперь уже гораздо спокойнее - Мы с вами говорим на разных языках. Мы считаем, что любое дело касается общественности, широких масс, и, если в санатории «Солнечный луч» творится свинство - тоже, если в санатории «Монблан» безобразия - тоже. Иначе никто и никогда ничего не изменит.

- Я предупреждаю вас, что дойду до премьер - министра, но статья в свет не выйдет.

- В Америке вы смогли бы сделать это, господин: ночью купить газету, а наутро напечатать в ней все, что вам угодно.

- Мы еще увидим, барышня Андраш.

Посетители, не простившись, выбежали из комнаты. Главный редактор задумчиво слушал рассказ Кати. - Большой скандал получится, ужасный скандал!

- Но, если статья не пойдет, каково больным? До каких пор нас будут шантажировать частные санатории. Если эта статья не будет напечатана, что скажут женщины - работницы, написавшие нам. Они написали, а мы не помогли им.

- Что ты так волнуешься? Кто сказал, что статья не пойдет? Главный редактор снял трубку внутреннего телефона.

- Пятая полоса пойдет. Кати Андраш додиктует к своей статье еще строк двадцать. Ступай, Кати, заканчивай, сдавай и уходи домой. А то зеленая стала, как недозрелая слива. Ну, спокойной ночи. Скажешь Эси, что я пропустил статью.

В полночь в редакции оставалось всего несколько человек. Балинт Эси с сонным видом читал гранки.

По всем комнатам вдруг раздались телефонные звонки. Кати Андраш разыскивали из министерства.

- Ее уже нет, соедините их со мной, - сказал Эси в трубку, - я предугадываю, в чем дело.

- Соединяю с вами статс-секретаря товарища Капоши.

Эси тер глаза, стараясь прогнать сон.

- Привет, дорогой товарищ. Говорит статс - секретарь Капоши, -послышалось с другого конца провода.

- Редактор отдела Балинт Эси.

- А, дорогой товарищ, прежде всего позволь поздравить тебя по поводу твоих недавних заметок о единстве рабочего класса. Да, да. Очень рад, что меня соединили именно с тобой. Я по делу о санатории. Очень неприятное дело, да... Конечно, девочка права. Но, подумай, к чему это может привести... Не надо осложнять вопрос. Я только что направил тебе распоряжение министра, да, курьер привезет через несколько минут. Да, распоряжение подписано сегодня ночью руководителями министерства по согласованию с руководством Института социального страхования. Мы немедленно расторгнем договора с частными санаториями. Конечно, ведь можно решить. Через полгода, самое большее через год в частных больницах не будет ни одного нашего больного. Было бы хорошо, если бы об этом вы сообщили в газете. Я не хочу высказывать замечаний о ваших журналистах. Но эта Каталин Андраш... Не стоит все обострять, писать только о недостатках и ошибках, это порождает неуверенность в массах. Жду твоих новых статей. Пожалуйста. Дружба, то есть рабочее единство...

После минутного колебания Балинт Эси позвонил на квартиру к главному редактору.

- Да, факты были несколько сгущены... Только что звонили из министерства, издано распоряжение... Я бы посоветовал дать текст распоряжения. Кати - отличный журналист, но она любит несколько преувеличивать... Надо больше контролировать. Ну да, статья не во всем отвечает... В данном положении политичней. Спокойной ночи... На следующий день Кати проснулась с рассветом. На каждый стук она бежала к дверям, думая, что это почтальон. Три раза вскакивала она босиком и бегала в переднюю, но газеты все не было. Ее одолевало какое-то смутное беспокойство,

Ну наконец-то! Пишущий человек всегда сразу открывает на том месте, где напечатана его статья, даже толстый, в двести страниц сборник. Тем более это легко сделать в газете, в которой всего восемь страниц. Кати развернула газету, просмотрела ее. Статьи нигде не было.

Снова с тревожно бьющимся сердцем переворачивала она газетные полосы - статьи нет. Как же так? Вместо статьи на третьей полосе она увидела сообщение - решение министерства о расторжении договоров Института социального страхования с частными санаториями. В нем предлагалось в течение года навести должный порядок... А до этого времени что будет с Барла, что будет с послеоперационными больными, что будет с остальными?

В полдень она прибежала в редакцию и ворвалась прямо к Балинту Эси. И раньше у них были споры с Эси, споры горячие, страстные. Но сейчас Балинт Эси был какой-то особенный. Это ее почти пугало. Балинт вежливо предложил Кати сесть и вместо вопроса, зачем она пришла, сам перешел в наступление.

- Ты по поводу своей статьи, верно?

- Да.

- Возмущена, что статья не пошла, верно?

- Да.

- Решение министерства читала?

^- Да.

- Ну так все в порядке, верно?

- Нет.

Балинт Эси молча ждал.

- Не все в порядке, потому что статью можно было напечатать, а рядом с нею это сообщение. Это лишь показало бы массам, чем вызвано такое распоряжение, что можно привлечь к ответственности тех, кто бездушно относится к больным. Но теперь никто им не поможет, будут говорить - есть же распоряжение...

- А тебе не кажется, что все, что ты говоришь сейчас, мягко выражаясь... гм... получается, что ты не веришь нашим государственным органам...

- Я тебя не понимаю.

- Я вижу, что не понимаешь, милая Каталин Андраш. Ты вообще в последнее время многого не понимаешь. Или, может быть, не понимала этого раньше, и наша вина, что мы не разъяснили тебе всего. У тебя реакционная точка зрения, направленная на подрыв... Кати побледнела как смерть.

- На подрыв?

- Вечно у тебя одни недостатки, заботы... Будто характерным для жизни маленького человека является то, что его кладут с воспалением суставов в подвал. А того, на сколько сотен тысяч возросло количество застрахованных трудящихся, того, что открыты новые ясли, новые детские сады, - ты этого не замечаешь.

- Замечаю! - воскликнула Кати. - Но я пишу не идиллию. Я описываю борьбу. Ты ведь сам учил меня, чтобы я ко всему относилась критически - идет борьба за новое, и я должна наносить удары по старому.

- Ты вместе с водой готова убить и ребенка, то есть выплеснуть его, или как там говорят... Я тебя предупреждал еще тогда, когда ты выходила замуж.

- Этого ты не касайся, не имеешь права касаться! - воскликнула Кати со слезами на глазах.

- Я не хочу обижать тебя. Я хочу тебе помочь. Как старший брат. Недостаток твой в том, что ты переоцениваешь свою работу. Статья - это все. Распоряжение министерства - ничто. Одна больная ревматизмом - все. Весь аппарат Института социального страхования - ничто. Нужно быть более скромной. Тебе необходимо учиться скромности. Поэтому в твоих интересах...

Кати чувствовала, что у нее деревенеют руки, ноги. И сердце стало как будто оловянным. Она переоценивает свою работу? Ей нужно учиться скромности? Разве она просила, разве она ждала когда-нибудь благодарности, награды за свою работу? Разве она сама хоть раз поставила свое имя под статьей? Никогда. Всегда Балинт Эси решал, с подписью или без подписи пойдет в номер ее статья... Разве, идя за материалом для статьи, она чувствовала не то же самое, что чувствует солдат, идя в бой? Да, только это. А сотни писем, которые пришли от читателей... Разве она хоть на мгновение посчитала, что это ее личная заслуга? Ведь она радовалась только тому, что сердца людей открылись, что они верят, что они хотят говорить о своих радостях и горестях... О чем же говорит Балинт Эси? Кати пыталась уловить смысл, но слова, словно горошины, ударяли ее по вискам. Она едва понимала.

- Редакционная коллегия считает, что в течение года твое имя не должно появляться в газете. Это не наказание и не дисциплинарное взыскание. Если ты не согласна с этим предложением, можешь обратиться к главному редактору... Ты будешь работать в отделе писем. Будешь отвечать на письма, разбирать жалобы маленьких людей. Ты увидишь, что в этих письмах больше скромности и оптимизма, чем в твоих блестящих статьях. И, конечно, будешь ездить. На предприятия, помогать налаживать там культурно-массовую работу. Ну? Ты не согласна?

Кати пристально, в упор посмотрела на Балинта Эси. Глаза редактора были серые и холодные, как стальное лезвие. И Кати только сейчас с удивлением заметила складку жира под подбородком, у Балинта Эси - двойной подбородок. Свежее, энергичное лицо его начало жиреть.

- Ну? Ты не согласна?

На Кати лица не было. Она встала.

- Нет, о большей награде я и не мечтала. Более почетного задания я не могла бы получить, более почетного для журналиста-коммуниста. Она кивнула Эси и вышла из комнаты.

Балинт Эси покраснел, закусил губу и недоуменно пожал плечами.