Море-2

Приговор

День сменяется днем. Проходит десять, двадцать, сто дней; человек встает, трудится, ложится спать; понедельник сливается с четвергом - и ничего необычного не происходит. А иной раз считанные мгновения переворачивают все.

Мария Орлаи, бледная от волнения, стояла в коридоре терапевтического отделения. Белые круглые стенные часы показывали четверть двенадцатого. В одиннадцать часов она проходила по этому же коридору. Баттоня вышел из третьей палаты. «Я ищу вас, Мария». Они вошли в его кабинет, и, как только остановились, Баттоня прерывающимся голосом спросил: «Вы ведь знаете... Мне незачем говорить об этом... Может быть, разница в двадцать лет не так уж велика... да и нет полных двадцати лет... Мне исполнится сорок три года...» - и, протянув обе руки, он положил их на плечи женщины. Он не посмел привлечь ее к себе ближе, но по судорожной дрожи его пальцев Мария поняла все то, что Баттоня по своей неловкости и целомудрию не мог теперь высказать, рассказать о поздно наступившей и переполнившей его сердце любви. Глаза Баттоня затуманились, он не видел лица Марии, а только чувствовал, как ладонь девушки осторожно гладит его руку. «Конечно, немного, восемнадцать лет - это не так много, ведь и я люблю вас...» Баттоня привлек ее к себе и целовал лицо, руки. «Я хочу, чтобы ты была счастлива, очень счастлива».

О боже! И это произошло десять минут назад! Всего лишь десять минут назад! Зазвонил внутренний телефон. Послышался взволнованный голос сестры Анны Марии: «Доктора Орлаи срочно вызывают в центральную лабораторию».

Она еще ощущала на губах вкус поцелуя, все ее существо было наполнено радостью и надеждой. Голова пошла кругом, ведь, действительно, тысячи мелких признаков, проявление особой заботы, нежности и внимания означали, что Баттоня любит ее, хочет жениться на ней. И в ней самой восторженное восхищение и беспредельное доверие по отношению к своему бывшему учителю были чем-то большим: теперь, когда они признались друг другу, она чувствует, что это была нарождающаяся любовь. Возможно, что она началась тогда, когда в университете она впервые конспектировала лекцию Яноша Баттоня. Помнятся ей слова Гизи Футо. «Ты влюбишься в него. В Баттоня все влюблены», - сказала она. Или это началось на том коллоквиуме? Затянувшаяся беседа: «Мы потому стали врачами, коллега...» Или уже здесь, когда на рождество они почти до потери сознания были избиты нилашистами и на рассвете фельдшер Калманфи, которому наскучило это развлечение, оставил их, окровавленных и измученных, Баттоня, не обращая внимания на собственные раны, взял Марию за руку и ободряюще, участливо стал спрашивать ее: «Очень больно? Сейчас перевяжем». Именно к Баттоня прибежала она, когда ее отца постигла трагедия, к Баттоня мчалась, ликуя от радости, когда в коридоре больницы она впервые увидела советского солдата в меховой шапке... Баттоня она хотела принадлежать уже тогда, когда в силу своей целомудренной сдержанности не смела еще признаться даже самой себе...

Под окнами лаборатории, расположенной на бельэтаже, цвела акация. Через окно в коридоре Мария дотянулась до одного куста и, обломив веточку, принялась высасывать сладкий сок цветка -совсем как в детстве; так она и вошла в лабораторию.

О небо! Это было каких-нибудь десять минут назад!

Где этот цветок акации? I

Ач с пепельно-серым лицом лежал на диване. Анализ крови!

Умоляющий голос Ача: «Еще одну... контрольную пробу...»

Три капли крови под линзой микроскопа, все три - свидетельство смерти. Склонившись над микроскопом, сидит Мария, как до нее сидели Ач и Вернер. Она не может, не смеет взглянуть на Ача. Его голос хочет быть спокойным, но срывается.

- Недели?

- Годы! - хочется ответить. Но, окаменев, слышит она свои собственные слова:

- Месяцы, Пишта. Только месяцы.

Ач плотно сжал губы; ногти обеих рук вонзились в клеенчатый чехол дивана. Ни слова, ни вздоха, он лишь смотрел перед собой застывшим страдальческим взглядом, испытывая страх и отвращение перед неминуемой смертью.

Орлаи села рядом.

- Знаете, Пишта, бывает анализ такого типа... такого рода... недавно Баттоня показывал мне одну статью, лжебелокровие, псевдолейкоцитоз. Форма белых кровяных телец вызывает подозрение. Сбегаю-ка я за Баттоня, пусть и он посмотрит. Если так, это очень легко излечимо...

Ач оперся на локти и слегка приподнял голову.

- Это очень благородно, Мария, очень хорошо... Если найдете силы, прошу вас, солгите и Кати... А мне лучше так, как есть, лучше быть готовым к этому...

- Я позову Баттоня, - скороговоркой сказала Орлаи и выбежала вон. На лестнице она громко заплакала. И, хотя часы показывали лишь четверть двенадцатого, ей казалось, что она оставалась в лаборатории целую вечность. Она шла к Баттоня в надежде, что он свершит чудо, что в качестве свадебного подарка он может остановить движение солнца и воскресить мертвецов.

Баттоня побежал прямо в лабораторию и внимательно просмотрел все три анализа.

- Мы сделаем все, понимаешь, Пишта. Ты ведь тоже врач... и не какой-нибудь. Ты понимаешь, о чем идет речь. Ведь тебе известно, что мы уже излечивали даже хронический нефрит. Помнишь? И ты избавил одну женщину при родах от эклампсии. Мы не отдадим тебя...

- Словом, диагноз...

- Плохой. Однако нужно принять во внимание не только диагноз, но и тенденцию. Больше отдыхай, потом поговорим о лечении.

- Кати. Что будет с Кати? Я не могу ей этого сказать, не могу.

Все погрузились в такое глубокое молчание, что казалось, в лаборатории не было ни одной живой души. Только в колбах бурлила жидкость и «часы страшного суда» тикали солидно и монотонно.

- Или, по-вашему, есть еще время?..

Баттоня после секундного раздумья кивнул головой.

- Да, время еще есть.

По лицу Ача скользнула беспомощная улыбка.

- Хорошо... Тогда хорошо. Но, если надо, когда уже будет надо... скажите мне, не обманите меня.

- Разумеется, Пишта.

Ач пожал руку Баттоня.

- Я так верю в тебя, Янош... Я должен сказать... я чувствовал, предчувствовал беду, конечно, не такую большую... Но если мне еще можно помочь, то только вы сможете сделать это... Но я ведь смогу продолжать работу? Не приговаривайте меня к постели.

- Пару деньков тебе придется полежать, чтобы сделать кое-какие исследования, а об остальном договоримся.

Орлаи и Баттоня вышли из лаборатории. Баттоня остановился перед открытым окном, в которое струился аромат цветущей акации.

- Сегодня вечером мне хотелось бы поужинать с тобой, Мария. Но я хочу попросить тебя сходить к Кати Андраш. Непременно сходи к ней сегодня же...

Мария с тревогой, вопросительно взглянула на него. Баттоня, бледный как мел, утвердительно кивнул головой.

- Пиште осталось жить три-четыре месяца. Самое большое - три-четыре месяца.