Море-2

Нет худа без добра

Посетив Ремеров, Татар чувствовал себя, как Наполеон после сражения под Иеной. Он стал на две головы выше, на десять лет моложе. Заложив руки в карманы и насвистывая, он шагал по изрытому двору.

Животный страх последних недель, когда он всячески избегал встреч с жильцами дома, рождественская ночь, когда он, едва владея собой от страха, заперся в своей квартире на улице Изабеллы и выпроводил мать в бомбоубежище только затем, чтобы та предупреждала его об опасности. Кошмарные ночи и бесконечно тянувшиеся дни, когда он, вынув изо рта искусственную челюсть и отпустив бороду, старался казаться как можно старше... Фантастические планы побега за границу. Тревога, связанная с мыслями об ответственности за то, что он выдал Ремера гестапо, захватил власть, - все это давно позади! Теперь у Татара в кармане имеется доверенность на ведение дел. Он теперь член социал-демократической партии, а также партии мелких сельских хозяев. Городская управа выдала ему удостоверение на двух языках, в котором говорится, что он выполняет важные задачи по восстановлению и на этом основании освобождается от общественных работ, а также, что власти должны оказывать ему всяческое содействие.

«Нет худа без добра», - думал господин Татар, который теперь с подобающей скромностью снова называл себя управляющим. И сколько страха принесли ему минувшие недели, столько успеха и уверенности - эти новые дни!

Татар позаботился обо всем. Он пошел в контору и изъял из письменного стола протоколы рождественского заседания дирекции. Тетушку Варгу он послал к его превосходительству господину Карлсдорферу узнать, жив он или умер. Та принесла сообщение, что Карлсдорфер с самого рождества лежит с тяжелым ранением в убежище, что в него стрелял из пистолета Паланкаи.

Когда Карлсдорфер увидал тетушку Варгу, он громко выругался и сказал, что если он поймает кого-нибудь из этой грязной нилашистской банды, то повесит на первом же фонаре. Господина управляющего он вспомнил особо. Он сказал, что если тот попадется ему в руки, то Карлсдорфер задушит его на месте за то, что Татар подстрекал этого подлого нилашистского щенка. Если бы не он, то Паланкаи никогда бы до такой степени не распоясался и не стал бы нападать на его превосходительство.

Чувства Карлсдорфера не интересовали Татара. Велика важность, злится он или нет.

- А что с квартирой Карлсдорферов?

- О, они очень пострадали! В кабинет его превосходительства угодил снаряд, все книги, охотничьи ружья, коллекция трубок - все пропало. И одежда пропала, жить им приходится в подвале, переехать некуда. К тому же к ним приехала и дочь. Зятя арестовали, а она не смогла добраться до Вены, так как родила...

- Ладно, не сваливайте все в одну кучу, - сказал Татар и окончательно успокоился. - Если Карлсдорфер лежит раненый в подвале, то он может и умереть, не стоит тратить на него много времени. Семейные неприятности немного укротят его. А потом Ремер объяснит ему, что в интересах предприятия я был вынужден для видимости идти на определенные уступки Паланкаи. Если я не вел бы умной политики с ними, что стало бы с предприятием? Они продали бы даже стены.

Спокойному сну Татара мешало одно-единственное обстоятельство. Его беспокоила мысль о том, где сейчас Паланкаи? Если он добрался до Австрии и не появится здесь больше, то все преступления можно свалить на него, тогда свидетелей нет. Но можно ли быть уверенным в том, что он больше здесь не появится? А если его все-таки поймали русские? А если он не успел выбраться из Будапешта и скрывается где-нибудь здесь? Надо выяснить судьбу Паланкаи.

Господин управляющий пешком сходил в Ракошлигет, откуда когда-то отправился Эмиль Паланкаи младший навстречу своей головокружительной карьере. Татар вышел из дому на рассвете и лишь к концу дня добрался до места. В одноэтажном доме находились лишь женские представители семьи Паланкаи: мать Эмиля и ее дочери, семнадцатилетняя Эмма, пятнадцатилетняя Эстер, тринадцатилетняя Эржебет и двенадцатилетняя Валерия, четыре хилые белобрысые девицы, одетые в одинаковые, синие с узором, фланелевые платья. Госпожа Паланкаи встретила управляющего горькими рыданиями.

- Я ничего о нем не знаю, решительно ничего... Ушел, бросил нас здесь... Весь в отца. Тот тоже так делал. Он не оставлял семье ни филлера... Но на вас тоже лежит ответственность - вы были его начальником. Как я умоляла вас, когда привела Эмильку в контору и впервые представила его вам. Я говорила вам, что он - хороший мальчик, только слабый. За ним смотреть нужно... Никто не обращал на него внимания. Что у него общего с нилашистами? Он только из-за формы и пошел к ним. Он был таким тщеславным, родной мой мальчик, он так мечтал о красивой форме! Когда ему было три года, он как-то увидел на своем дяде полковничий мундир с золотыми пуговицами и сразу сказал: «Когда я вырасту, у меня тоже будут такие пуговицы...» Ведь мы происходим не из какой-нибудь захудалой семьи, вы не смотрите, что мы сейчас живем в такой бедности. Это все из-за евреев, и сын мой тоже сейчас страдает из-за них. Если бы мой муж не взял денег у этого винокура, у него не на что было бы ехать в Вену вслед за этой вертихвосткой... Уж вы извините меня, что я называю вещи своими именами... Может быть, у нас до сих пор было бы имение... Но вы, вместо того чтобы предостеречь, сами втравили его... Все хотят поживиться за счет моего мальчика, потому что он такой отзывчивый, святой ребенок. Правда, ко мне он относился плохо, но за это его и наказывает бог...

- А где сейчас ваш сын? - прервал ее излияния Татар.

- Я должна спросить об этом вас... вас, подлец, убийца. Вы его развратили, вы его сбили с пути.

«Значит, в Ракошлигете его нет, - глубоко вздохнув, подумал Татар, блуждая на обратном пути среди глубоких и черных кратеров разбитых войной улиц. - Поищем в другом месте».

Переправиться в Буду по замерзшему Дунаю под гул орудий означало примерно то же, что совершить кругосветное путешествие, подобное Магелланову. Татар едва добрался до виллы на Швабской горе. Дом словно вымер. Калитка не была заперта. но ржавчина держала ручку, как замок. На заснеженной дорожке сада не было ни единого следа.

Обитатели давно покинули виллу. Татар рискнул даже спуститься в подвал. Ни души. Паланкаи, по всей вероятности, уже за морями, за горами. На рождество Татар проклинал его, желал, чтобы Паланкаи не добрался и до окраины Будапешта, сейчас же он отчаянно молил бога, чтоб Паланкаи оказался как можно дальше отсюда, у озера Веттерн, или в Африке, в иностранном легионе, в Южной Америке, или даже на том свете. Главное, чтобы он никогда не возвращался сюда. «Го-го! Нужно найти Жилле, закадычного друга Паланкаи, найти толстяка Эдена! Он ведь включил его в состав правления».

Однако в больнице Святой Каталины никто не мог дать сведений о местопребывании доктора Эдена Жилле. Только швейцар, старый дядюшка Вэдрэш, вспомнил, что в ночь под рождество в больницу приехала машина с худощавым черноволосым нилашистом и доктор Жилле уехал с ним.

Да, судя по всему, его сообщник больше не покажется здесь. Не стоит даже тратить силы на его розыски. Протоколы заседания правления, к счастью, удалось по-умному изъять. Рана Карлсдорфера тяжела... С Ремером тоже все будет в порядке. С прошлым было покончено, Татар мог начинать новую жизнь с белым листом.

Новая жизнь страстно волновала Татара. Он еще с детства мечтал стать известным, сильным человеком, пользоваться неограниченной властью; он хотел покорять африканские страны, хотел стать языческим богом, чтоб ему приносили в жертву невинных девиц, или поехать в Индию и жениться на дочери магараджи. Впоследствии в его мечтах остались только деньги и женщины, но здесь он разборчивым не был. То у него появлялась мысль ограбить Национальный банк и бежать с деньгами в Америку, где самые известные кинозвезды будут приглашать его к себе, то...

А почему бы сейчас не осуществиться тому, о чем он давно мечтал? Почему не ринуться в мир чудесных возможностей? Вопрос лишь в том, какие возможности импонируют ему. Политическая карьера? Нет, пока нет. Борьба еще не закончилась, и больше он не поставит не на ту лошадь... Деньги сейчас добыть можно и нужно. В неограниченном количестве.

Трезвый ум нашептывал ему, что действовать сейчас надо осторожно, осмотрительно. В коробке, спрятанной в заложенной камнем старой двери кладовой, понемногу накапливались зеленоватые доллары и золотые наполеондоры. Еще несколько недель назад он хотел избавиться от драгоценностей, которые он выкопал в саду виллы, от перенесенных на квартиру персидских ковров, замести следы своей преступной деятельности. А сейчас он беспокоился о том, удастся, ли сохранить и приумножить награбленное богатство, скрыть, чтобы никто не нашел и не опознал его; и при всем этом надо было пользоваться всем, что у него было, наслаждаться им.

Он продавал, менял, покупал, опьянев от успеха, как картежник, которому всю ночь шла карта. И при каждом посещении доктора Ремера он с дрожью ожидал вопроса об украденном золоте. Но доктора в эти несколько недель интересовало лишь одно - принес ли Татар пищу.

«Следовало бы продать что-нибудь... Может быть, ковер, я хотел бы купить вам сала», - сказал как-то Татар, и Ремер дал новую доверенность господину распорядителю: право распоряжаться по собственному усмотрению имуществом предприятия и семьи Ремеров. «Старый болван», - подумал Татар, почтительно склоняясь перед Ремером.

- Обязательно пришлю, господин доктор, и стекольщика пришлю, и маляра. Все приведем в порядок... И топлива тоже пришлю.

- А что делается на заводе?

- Там еще идут бои, господин доктор, - врал Татар, потому что ему совсем не хотелось показываться на улице Месеш: он боялся, что рабочие схватят его и вышвырнут вон. И, кроме того, все, что можно было продать из движимого имущества, они продали еще перед рождеством, а то, что после них осталось, нилашисты увезли на запад.

- Нужно было бы также зайти на виллу на Швабской горе... Вы сходите туда, дорогой господин управляющий, - неожиданно сказал доктор.

- Ничего, если постараетесь, вспомните, - ответил доктор, и в его резком ироническом тоне Татар сразу увидел старого Ремера. Однако через несколько мгновений он снова как бы задремал и сквозь сон спросил, может ли Татар достать немного абрикосового варенья, неважно сколько, хоть самую малость...

Жена Ремера, услышав голос Татара, обычно выходила из другой комнаты, а затем провожала управляющего в прихожую. Татара мороз продирал по коже, когда в такие прощальные минуты эта противная харкающая старуха все еще пыталась покорять мужчин, с улыбкой протягивала для поцелуя руку и, доверительно сообщая какую-либо сплетню, старалась хоть ненадолго задержать его.

- Пришло письмо из Лондона, - с присвистом шепнула она. - Геза с семейством получили английское подданство. Теперь имущество неприкосновенно...

«Ну-ну... по-видимому, старик мне не все рассказывает, - заметил про себя Татар. - Надо глядеть в оба».

В тот же день он пошел на Швабскую гору.

Он не был здесь с рождества. С тех пор не прошло еще и трех месяцев, а Татару казалось, будто все, что происходило тогда, было в далеком прошлом, несколько веков назад, и даже будто все это пережил не он сам, а деду Татара рассказал его прапрадед.

Фуникулер не действовал. По дороге к горе Иштен тащилась повозка, кучер разрешил Татару сесть на козлы, но в течение всего длинного пути они не сказали друг другу ни слова.

Татар все время втайне надеялся, что в виллу попала бомба, или ее занимали немцы и в доме и в саду был рукопашный бой, или что в ней разместилось советское командование, и тогда все недостающее можно было бы списать за счет войны. Но вилла оказалась цела и невредима. Даже ни одного сломанного дерева в саду. В нее никто не въехал, и Татаром снова стал овладевать страх. Это было почти такое же неприятное чувство, какое тревожило его, когда он боялся, что Паланкаи остался в городе и может объявиться с минуты на минуту.

Он прошел по саду, поднялся по широкой лестнице. Повсюду стояла тишина, все двери были заперты, мирно висели замки. Когда он подошел к стеклянной двери, она неслышно распахнулась и в полумраке холла перед ним появилась его жена, в бледно-голубом, длинном до пола халате.

- Я жду тебя, Дюри. Я знала, что ты снова придешь.

«Как получилось, что я все это время ни разу не вспомнил об этой женщине... Как могло случиться, что я был рад услышать весть о ее смерти. Как могло случиться, что я смог забыть хоть на мгновение эту влюбленную ведьму...» - думал Татар, обнимая с былой страстью жену. В вилле еще сохранилась рождественская обстановка. Старую высохшую елку жена заменила новой, свежей - кто знает, сколько раз с тех пор меняла она ее! На ветках золотые нити и леденцы, а под деревом подарки: коньяк, вязаные перчатки. В гостиной в камине горит огонь. В ванной комнате есть вода и топится колонка. На столе любимые кушанья Татара. Волшебный мир! Может быть, всего того, что его так тревожит, в действительности не было. Он останется здесь, укроется здесь навеки...

«Доктор Ремер будет меня разыскивать, я делаю глупости, нужно идти в контору...» - подумал он и все же остался. День, пять, десять дней провел он в полном безделье, за опущенными шторами, не зная, когда начинается день и когда кончается ночь. В другое время жена давно наскучила бы ему, но теперь, когда она, прижавшись к нему, говорила: «Люби меня, не уходи, я чувствую, мы никогда больше не будем вместе так, как сейчас»,- страшным пророчеством звучали ее слова.

Однажды утром жена проснулась от какого-то шума.

- Дюри, что это?

- Что? - спросил спросонья Татар.

- Здесь кто-то ходит.

- Тебе почудилось.

- Я слышу... Ты с вечера хорошо запер двери?

- Я и не отпирал их, - ответил Татар.

- Послушай... Нет, ты послушай... Кто-то поднимается по лестнице.

- Это мыши бегают.

- Я посмотрю.

Через несколько минут она, успокоившаяся, возвратилась. - Никого нет.

В эту минуту раздался грохот, словно кто-то опрокинул стул.

- Может, какая бродячая собака прыгнула в окно, - побледнев, сказал Татар. - Останься здесь, я посмотрю.

Он осторожно поднялся по лестнице на второй этаж, заглянул во все углы, но никого не нашел. Шума больше не было слышно.

- Нужно уходить отсюда, нервы совершенно расшатались, сидеть запершись в покинутом доме...

Он пошел в столовую, достал из буфета бутылку водки, повернулся к столу, чтобы налить рюмку, и вдруг застыл, широко раскрыв глаза. В двух метрах от него в кожаном кресле сидел Паланкаи, Татар в испуге попятился к буфету, - Добрый вечер, дядя Дюри.

- Эмиль, псих, подлец, как ты попал сюда? - простонал Татар.

- На рождество не смог зайти, дай, думаю, зайду сейчас, захотелось пройтись немного.

Татар судорожно глотнул воздух.

- Не мог убраться отсюда, нилашистский подлец... Дожидаешься, пока тебя повесят?

- Только рядом с вами, дядя Дюри, - сказал Паланкаи, хихикнув.

- Да ты ведь в стельку пьян!

- Не пьян я, дядя Дюри. Только жизнь - это такая, это такая штука...

У Татара от страха заныло в животе. Как избавиться от этого типа?

- Немедленно свари черный кофе... Десять литров, пятьдесят, сколько сумеешь, но побыстрее, - крикнул он жене.

Он чуть ли не силой влил в Паланкаи четыре чашки кофе, потащил его в ванну, окатил холодной водой, дал несколько пощечин - и через полчаса Паланкаи был совершенно трезв. Бледный, он сидел в кресле, сопел, дрожал, словно в ознобе, и скулил:

- Спасите меня, дядя Дюри... Спасите меня, дорогой дядя Дюри...

- А как, черт побери, мне тебя спасать, скажи на милость?

- Дядя Дюри, я еще так молод... Я не думал, что мы проиграем войну... Я считал...

- Перестань скулить. Бросил меня тогда на рождество... Так провались теперь хоть в тартарары.

- Дядя Дюри, спрячьте меня где-нибудь, укройте меня, только на месяц, на два...

- Почему на месяц, на два?

- Ну, пока придут... пока не возвратятся освободительные части...

- Тебе придется сто лет сидеть в твоем закутке, чтоб дождаться их...

- Пусть сто лет, но я отсюда не уйду... Вы думаете, если вам сейчас удалось выкрутиться... Кто приходил к вам на виллу на совещание? Кто поручил мне пригнать в Будапешт машину?

- Поручил, поручил! Гангстер ты этакий! А где она, эта машина?

- Она на Рожадомбе. Испустила дух. А что толку, если бы она была здесь?

- Было бы лучше.

- Спрячьте меня.

Татар ломал руки. Он с удовольствием бросился бы сейчас на Паланкаи и задушил бы его, прибил бы чем-нибудь. А почему бы не задушить? Никто не видел, как он входил сюда, сад вокруг виллы достаточно велик...

Иного выхода нет. Его нужно убрать с пути.

Глаза Татара засверкали.

Паланкаи вздрогнул. Медленным кошачьим движением он встал с кресла, прислонился к его высокой спинке.

- Если меня схватят, вы тоже будете висеть. Спрячьте меня! Достаньте мне фальшивые документы, достаньте какую-нибудь липовую справку с завода... Вы думаете, если вы выкарабкались, отдыхаете здесь, в этой вилле, то вам ничего не стоит выгнать меня?.. Я виновен не больше, чем вы. Завтра...

- Ты меня не шантажируй!

- А вы не вздумайте поднять на меня руку. У меня пистолет...

Татар, бледнея, попятился.

- Пистолет? Тот самый, из которого ты стрелял в Карлсдорфера?

- А вы откуда знаете? - истерически закричал Паланкаи.

«Откуда он может знать?» - его внезапно охватил леденящий страх. Паланкаи лихорадочно пытался восстановить в памяти тот рождественский вечер, длинный коридор квартиры Карлсдорфера на улице Дамьянич. «Пожалуйте сюда», - сказала экономка, и он увидел в кабинете длинную фигуру Карлсдорфера. Они были только вдвоем, и Карлсдорфер упал замертво... Откуда мог узнать об этом Татар? Он все это знает? Черт он или волшебник?

Татар уже ликовал: сражение он выиграл.

- Карлсдорфер собирается заявить о тебе военным властям... требует начать розыски. Но я сказал ему, что ты умер.

- Карлсдорфер жив? - спросил Паланкаи, и у него громко застучали зубы.

- Он в добром здоровье, чувствует себя хорошо... Так что ты промахнулся.

- Карлсдорфер жив?

- Я уже сказал. Рана его хорошо заживает. Он жив и все хорошо помнит, господин гауляйтер. Ну-ка, положи свой пистолет.

- Нет, нет...

- Ну, делай как знаешь. Твой путь - до первого патруля.

- Дядя Дюри, будем говорить откровенно. Если я сейчас застрелю вас, то ничего не выиграю, мне все равно нужно скрываться. Вы меня убьете - тоже смысла мало. Мой отец и Эден знают все, а вот если вы меня спрячете...

- Прежде всего, выкладывай пистолет.

- Поделимся... Я отдам вам пистолет, а у себя оставлю патроны.

Татар, готовый в любой момент совершить прыжок, внимательно следил за каждым движением Паланкаи, но тот, достав пистолет, повернул его стволом к себе, вынул обойму с патронами и положил пистолет на стол.

- Ты должен уехать из Будапешта.

- Я не успею сделать и двух шагов, как...

- Выслушай меня до конца, ладно? Есть две возможности. Уехать или на восток, или на запад. Если поедешь на восток, то придется пройти пешком по крайней мере десять тысяч километров, пока добредешь до своих японских братьев... Но если ты выберешь запад, то можешь поехать на автомобиле, поездом, в форме...

Лицо Паланкаи потемнело.

- Убейте меня, заявите, покончите со мной сейчас же, но только без насмешек!

- Не кричи ты, псих. Какие тут насмешки? Но есть способ, единственный способ, тайком пробраться в Австрию. Поступи в демократическую армию.

- Я - в антифашистскую армию? Я?

- Тебя пошлют в Австрию. По дороге нет никаких проверок документов, никто тебя не задержит. Тебя повезут на машине, на поезде, бесплатно. А когда ты доберешься до Австрии...

- Но меня ведь не примут.

- Под собственным именем - нет... но завтра я достану тебе документы.

- Я... в демократическую армию...

Паланкаи, съежившись, сидел в кресле.

- А если я не смогу убежать?

Татар, потеряв всякое терпение, вскочил на ноги.

- Тогда ты погибнешь смертью храбрых... Будешь борцом за свободу... Черт с тобою, в конце концов. Если тебе это не подходит, убирайся отсюда и жди, пока тебя не схватят и не устроят очную ставку с Карлсдорфером. Но нет... если ты не сделаешь того, что я предлагаю, я убью тебя. Понял? Задушу и закопаю здесь в саду. Ни одна собака не узнает. И пусть тогда приходит твой папаша и вся твоя семейка.

- Достаньте мне документы... я вступлю в армию...

- Эту ночь ты проведешь здесь. Отсюда ты выйдешь только вместе со мной. Завтра я провожу тебя до казармы.

Татар вышел, тщательно заперев снаружи дверь столовой. В библиотеке он нашел оставленную им когда-то папку с бумагами, касающимися «всевенгерской мобилизации». Татар вынул чистый бланк удостоверения военного предприятия и после недолгого раздумья проставил в нем декабрьскую дату. Нужно придумать какую-нибудь хорошую фамилию. Буйдошо... Подойдет. Пал Буйдошо, слесарь. Год рождения - тысяча девятьсот двадцать шестой. Адрес... ну, скажем, улица Изабеллы... И еще заполнить одну графу: Пал Буйдошо в связи с важным заданием, которое он выполняет на Заводе сельскохозяйственных машин, освобождается от военной службы. Нет, не годится. Нужен какой-то другой документ.

Татар перерыл все ящики письменного стола. Среди писем и документов семьи Ремер он нашел метрическое свидетельство Гезы Ремера младшего, который родился в тысяча девятьсот двадцать восьмом году. Гм... семнадцать лет, слишком молод. Паланкаи уже двадцать один. Но он так тощ и худ, что двадцати одного ему не дашь. В ящике стола он нашел также абонемент молодого Ремера на пользование бассейном и табель успеваемости за третий класс гимназии. Стершаяся фотография на абонементе могла вполне сойти за фотографию Паланкаи. С этими документами спокойно можно явиться в часть.

«На рассвете задушу его... И если узнают... А кто может узнать? Столько людей погибло... Нет, нет... я не могу убить человека своими руками, не могу...»

И Татар ходил взад и вперед по комнате, перебирая документы молодого Гезы Ремера. Наконец он достал монету и подбросил ее. «Орел или решка?» Надо было решить судьбу Паланкаи.