Море-2

Чего не купить за деньги

Геренчер всю ночь не сомкнула глаз.

Она выгладила свою самую лучшую белую блузку, до блеска начистила туфли, затем приступила к косметическим операциям. Накрутила волосы на 70 бигуди из электропровода, причем каждый локон тщательно свернула в колечко. Сварила чай из ромашки и в течение десяти минут держала над его паром лицо, после чего при свете ночника перед маленьким карманным зеркальцем щипчиками удалила с лица лишние волоски. Шипя и вздыхая, она с неутомимым рвением выдергивала четко обрисовывавшиеся черные усики и несколько длиннющих неприятных волосков на подбородке. Она хорошо знала, что глупо поступает, что вырванная борода из мести разрастется в дикий бурьян, что гораздо умнее было бы обесцветить их перекисью водорода или избавиться от них в косметическом кабинете с помощью электроиглы, но Геренчер не беспокоилась об этом - лишь бы на час, на один-единственный час стать красивой. Ее бросало в дрожь и холод, когда она думала о предстоящем утре. Ей казалось, что ради этого она жила, ради этого пережила войну. Геренчер сама не знала точно, чего она ждет от встречи, но мечты захватили ее.

Среди служащих она первой узнала, что господин директор Геза Ремер прибыл в Будапешт, и это свое преимущество старалась как можно лучше использовать. Ремер доверяет ей - он доказал это не один раз. Сразу же после осады он написал ей письмо из Лондона и ее, свою старую служащую, попросил внимательно за всем присматривать, ведь развелось столько воров... Каждый месяц от него прибывала посылка с платьем или бельем, мылом, какао и дружеской запиской: «За вашу верную службу». И сейчас, если она не упустит своего счастья, он, пожалуй, еще возьмет ее с собой в Лондон.

Из глаз Геренчер выкатилась слеза. Насколько иной мир был тогда, когда после господина директора она была первым человеком в конторе! Геза Ремер никогда бы не стал диктовать другой машинистке, он называл ее «моя Манцика», а когда она вышла замуж, подарил ей к свадьбе столовый сервиз «жолнаи»; в предвечерние часы только она варила ему черный кофе... О боже мой, каким большим барином был он тогда! Он муштровал практикантов, как хотел, и те пикнуть не смели, не то что теперь, огрызаются без конца; они не бежали жаловаться в профсоюз, если их старший коллега из добрых побуждений, бывало, прикрикнет на них...

Геренчер отложила в сторону зеркальце и быстро написала на листке бумаги, лежавшем на ночной тумбочке, слово: «профсоюз». У нее уже было много заметок: алфавитный список служащих и против каждого имени - солидный перечень преступлений чиновника. Этот манускрипт был плодом не одной ночи. В течение нескольких лет она собирала для него материал. И сейчас ликовала и восхищалась, что наконец-то может все это использовать. Ну, погоди-ка, Карлсдорфер! Геренчер кое-что знает о твоих счетах, связанных с поездкой в Шомош! А барышня Чаплар, слишком легко же вам досталась должность старшего бухгалтера! Разумеется, налоговую документацию вы не сдавали на почту! Вы отправлялись на свидания, а свои дела перепоручали Гизи Керн? И управляющий делами фирмы господин Татар может рассказать, какой барыш получил он от продажи дома! Здесь нет маленьких и больших грехов, здесь нет разницы между получасовым прогулом и растратой тысячи форинтов. Они ответят за все, и она, Геренчер, ничего не ждет за это, кроме рукопожатия и похвалы: «Я знал, что могу положиться на вас. Нам необходимы такие преданные служащие».

В другой комнате спали ее муж и маленький сын. «Приготовь завтрак для вас двоих», - написала она на клочке бумаги и положила записку на одеяло мужа. Было еще рано. Спать ей уже не хотелось, а с одеванием можно было не спешить. Геренчер вышла на кухню и нагрела утюг. Она решила привести в порядок и свою суконную юбку, которую сшила из перелицованного демисезонного пальто. У Гезы Ремера острый взгляд, и он тотчас заметит, что Геренчер носит юбку, перешитую из старья. Это очень хорошо: по крайней мере он увидит, что, в то время как остальные набивали карманы краденым, она предпочитала честную бедность. Тут ей пришло в голову, что надо записать и случай с продажей мотора Ганц-Ендрашик...

Геренчер не стала дожидаться, пока проснется муж, и украдкой выскользнула из квартиры. По кольцевому проспекту уже ходил шестой трамвай, однако большой отрезок пути ей пришлось проделать пешком и пройти по временному понтонному мосту через Дунай. Ремер пригласил ее к восьми часам; без четверти восемь она уже стояла у гостиницы, но не зашла внутрь, а ходила туда и обратно по набережной, ибо опоздать - непростительный грех, а прийти раньше времени неудобно, это оставляет неприятный осадок.

Без пяти восемь Геренчер вошла в холл гостиницы. От волнения она в первую минуту даже не заметила Татара и Миклоша Кета и поспешила прямо к портье.

- Мне нужен господин директор Ремер из Лондона...

- Мистер Ремер сегодня утром выехал в провинцию. Он просил извинить его; как только вернется, он даст знать. Кстати, вот господа тоже ожидают его, хотя я сказал им, что мистер Ремер в лучшем случае будет только к вечеру.

Геренчер побледнела. К вечеру! А что станет до этого с ее великолепно накрученными волосами? Со свежевыглаженной блузкой? Не зная, что предпринять, она повернулась и лишь тогда заметила своих коллег.

-И я подожду, - чуть слышно пробормотала она и решительно уселась в кресло. Татара и Кета она молча поприветствовала кислой гримасой.

-- Как вам будет угодно, - проговорил портье, не выразив ни малейшего удивления. Как-никак сорок лет он портье в гостинице. Геза Ремер и на самом деле на рассвете уехал в провинцию. Вечером он получил письмо от Чути. Инженер чрезвычайно сожалел, что не смог принять его любезного приглашения, он работает в ночную смену и потому не может приехать в Будапешт. В воскресенье он с удовольствием встретился бы с ним и его сыном у себя дома, в Барачке. Письмо не содержало чего-либо необычного, и тем не менее Ремер пришел от него в дурное расположение духа. «Не буду я ждать до воскресенья, - сказал он сыну, - завтра утром поеду к нему на стройку. Ах да, завтра со мной хотели разговаривать мои служащие... Ну, ничего, я им пошлю несколько долларов, и они утешатся. Сынок, ты поедешь со мной?»

Ремер младший пожал плечами: «Если это обязательно». - «Нет, не обязательно».

Итак, Ремер поехал один.

Дорога была сильно повреждена бомбами, автомашина двигалась очень медленно, и Геза Ремер задумчиво изучал открывающийся его взору пейзаж. Множество различных чувств обуревало его. Острым взглядом дельца он осматривал разбитые и разрушенные дома и хутора. «Пятьдесят лет потребуется, чтоб восстановить все это, нет, сто лет и двадцать миллионов фунтов стерлингов...» Но в то же время он чуть не прослезился от умиления, когда в Цегледберцеле увидел первое придорожное тутовое дерево и на нем - черные сочные ягоды. Ремер остановил машину, набрал целую горсть и съел их пыльными и грязными. На рубашку капнул лиловый ягодный сок. «Как била меня матушка, когда я пачкал одежду, залезая на тутовое дерево...» За Сольноком бетонированное шоссе так сверкало под лучами солнца, что казалось, будто на горизонте блестит лужа воды.

- Мираж, - прошептал Ремер и проглотил слезы.

Когда он уже приближался к стройке, ему пришло в голову, что следовало взять с собой какое-либо разрешение или другой документ. А то как бы из-за его посещения Чути не нажил неприятностей. Впрочем, что теперь для него Чути?

Ремер представил себе его удивленное лицо. Наверняка его тронет это посещение. Хотя не исключено, разумеется, что Чути будет недоволен его приездом сюда: такой элегантный мужчина, главный инженер Чути - и на строительстве моста! И к тому же какого-то третьестепенного мостика через Тиссу. Ведь он уже немолодой человек, ему пятьдесят лет, и нет одной почки... Он восемь лет не видел инженера. Каков он сейчас? В воображении Ремера фигура Лоранта Чути слилась с неким Жигмондом Векслером, хромым пожилым инженером-механиком. Этот Векслер был инженером так называемого ГКБД, иначе говоря, тем несчастным, который по предложению Государственного комитета безработных дипломантов получал от Завода сельскохозяйственных машин ежемесячное пособие в размере восьмидесяти пенге. Ремер каждое первое число видел старика, которого чиновники называли «дядюшкой ГКБД». Этот «дядюшка ГКБД» входил в канцелярию, опираясь на тонкую трость с набалдашником; еще в передней он подобострастно снимал свой черный котелок, и на его худом лице с пенсне на носу блуждала бессмысленная улыбка. «Ваш покорный слуга», - этими словами он всякий раз приветствовал присутствующих и, перед тем как подписать счет на восемьдесят пенге, вешал трость на угол письменного стола Миклоша Кета. На трости яркими буквами было выгравировано: «В память о Пештени...»

У обочины дороги большой указатель возвещал о том, что, следуя на стройку моста, нужно сворачивать влево. «Ужасно скверные дороги, вконец загубишь машину», - подумал Ремер. «Я скажу Аладару, что Шомошскую базальтовую шахту нужно продать такой, как она есть. Сейчас за нее дадут все, что угодно., Прекрасный материал для мощения дорог...

Тропинка вела к баракам. Между бараками открывалась широкая полянка, поросшая травой. Перед одним деревянным строением стоял старенький полинявший тополино. Уверенным движением Ремер подкатил к нему свою машину. Рядом с шикарным мощным Гудзоном видавшая виды маленькая машина Чути казалась жалкой и бедной.

Ремер вошел в барак с надписью: «Контора». Дверь была открыта, но в комнате он не нашел никого. В углу стояла чертежная доска с линейками, миллиметровкой, карандашами. На столе валялось несколько газет; на стене висела большая, нарисованная от руки карта Венгрии. Дунай и Тисса были обозначены голубыми линиями, а Будапешт, Сегед и Дебрецен - коричневыми кружками. Кроме того, на карте было еще несколько коротких жирных красных линий, пересекающих Дунай и Тиссу. В углу бумажной простыни в качестве пояснения условных знаков стояло одно лишь слово, написанное тоже красными чернилами: «Мосты». Тем не менее вся карта была очень выразительна, преисполнена какой-то внутренней гордости. Глядя на нее, человек невольно проникался любопытством: «А как было бы хорошо, если бы красных линий, обозначающих на этой карте восстановленные шоссейные и железнодорожные мосты, вознесшиеся над водами, было еще больше!»

Кто-то без стука распахнул дверь. Вошла молодая девушка - крестьянка; в руке она держала красную эмалированную кастрюлю.

- Господин инженер Чути... Ой! Я думала, здесь господин инженер... Я принесла ему завтрак. Наверное, все еще торчит на мосту, а потом снова будет есть все холодное... Пойду-ка я отыщу его.

Не ожидая ответа, девушка поставила кастрюлю на середину стола, а рядом с нею положила жестяной половник. Ремер брезгливо повел носом, почувствовав запах супа на растительном масле. Сперва деревянная лачуга была только пуста, а теперь, когда на столе появилась пол-литровая эмалированная кастрюлька с вонючим супом, здесь стало совсем неприветливо и мрачно.

- Должность инженера, хм, ты еще будешь ползать на четвереньках...- пробурчал вполголоса Ремер.

Через несколько минут в контору вошел Лорант Чути.

Геза Ремер не узнал его. Не узнал потому, что ждал кого- то совершенно другого, сломленного, старого, неряшливого, а Чути почти не изменился за эти восемь лет. Разумеется, он похудел, как и все здесь, в его зачесанные назад волосы время уже вплело несколько серебряных нитей. Но он стал казаться на голову выше. Вместо белого профессорского халата на нем была темно-синяя хлопчатобумажная спецовка. Походка его стала более торопливой; он толкнул дверь широким почти мальчишеским движением и воскликнул:

- Геза, дорогой! Вот сюрприз...

Ремер встал и с раскрытыми объятиями поспешил навстречу Чути. Несколько мгновений они стояли, крепко обняв друг друга за плечи.

«Почему я не радуюсь так, как хотел бы? Почему мне приятнее было бы видеть, если бы он был более старым, усталым и ожесточенным? Что со мной?» - спрашивал сам себя Ремер, испытывая внутреннюю неудовлетворенность.

Чути без малейшего смущения показал на суп, заправленный растительным маслом.

- Вот, пожалуйста, моя диетическая пища. Не совсем такая, какую предписал мне доктор Ленард после операции, но вполне приличная. А как я голоден! Ты прости меня, дорогой Геза, но я приступлю к еде, пока суп горячий. А ты оставайся, оставайся спокойно на том стуле, на другом только я могу сидеть, ибо у него одна ножка шатается, и лишь при определенном расчете мне удается опустить на него свое седалище так, чтобы не опрокинуться. Ремер ответил кислой пренебрежительной улыбкой.

Чути уселся на скрипящий шаткий стул, пододвинул к себе кастрюльку и, прихлебывая суп, говорил, смеясь:

- Конечно, фешенебельным это место нельзя назвать. Ни персидских ковров, ни штор, ни машинистки. А вообще к чему мне машинистка, раз у меня нет пишущей машинки? Представь себе, до пятидесяти лет я повсюду твердил, что техника - это все, автомашина, радио, канализация... А сейчас я живу здесь так, как мечтал об этом мальчишкой, читая «Два года каникул» или «Таинственный остров»... Ну, а ты, Геза, как у тебя дела?

- Я уже не студент на каникулах. Как видишь, я постарел.

«Да что ты, постарел!» - хотел сказать Чути, но, скользнув взглядом по лицу Гезы Ремера, по морщинам у рта и потухшим глазам, промолчал.

- А как семья?

- Живы-здоровы,- отозвался Ремер, - живется нам неплохо. Сын учится в Кембридже... Живем мы под Лондоном, по соседству вилла Хофхаузеров. По существу, все бы ничего, завод тоже хорошо работает, но мне не хватает тебя.

Чути спокойно продолжал есть суп, он даже не поднял глаз.

- На венгерских заводах отсутствует фантазия; мы хотим развить ее, как у лондонцев, - продолжал Ремер.

Чути молчал. Он уже не был инженером венгерского Завода сельскохозяйственных машин, и его не трогали ни Лондон, ни улица Месеш. В конце концов Ремер смутился и замолчал. Он вновь заговорил лишь тогда, когда Чути отодвинул от себя кастрюльку.

- А у тебя, Лорант, каковы планы?

- У меня? Одному богу известно. В будущем месяце мы заканчиваем этот мост. Потом приступим к следующему. Я хотел бы сейчас строить на Веретье или Кёрёше, на этих реках я еще никогда не бывал.

- Разве это для тебя? Я знаю, что ты не согласен с нашими лондонскими инструкциями... Я уже слышал, что произошло на заводе. Безобразие... Поступить с тобой так!..

Чути нетерпеливо отмахнулся.

- Оставим это.

Ремер почувствовал, что, если он сейчас, в это мгновение, выпустит из рук инженера, значит, - конец, не стоило тогда и приезжать. В Лондоне всесторонне продумали этот вопрос, подсчитали, что дал бы заводу Чути. Глубокие специальные познания, блестящие организаторские способности, неплохо объясняется по-английски... Однако сейчас Ремер с беспредельным волнением начинал понимать, что лично для него выезд Чути был бы особенно важным: соотечественник, с кем можно было бы по вечерам играть в шахматы, беседовать о старом Будапеште, о погребе Матяша или о Табане, с ним можно было бы делить думы и заботы...

- Ну хорошо, год-два ты будешь строить мосты. А потом?

- Да уж как-нибудь проживет такой инженер, как я.

- А тебе не приходило в голову поехать к нам?

- В Лондон?

- В Лондон.

- Нет.

Чути произнес «нет» тихо и спокойно, но с каким-то особым ударением. В нем не было ни удивления, ни протеста. Он произнес его так, что Ремер почувствовал, что Чути действительно думал об этой возможности, взвешивал, колебался, но сейчас в этом «нет» прозвучало окончательное решение,

Ремер деланно засмеялся.

- Подумай еще над этим.

- А что бы я стал там делать?

- Ты стал бы ведущим главным инженером, мы бы вместе работали. Чути молчал.

Сейчас он был совсем прежним Чути, со своими водянисто-голубыми глазами, с вежливым спокойствием ожидающий доводов Гезы Ремера.

- Видишь ли, Лорант. Для меня было бы очень хорошо, если бы ты вернулся. В тридцать восьмом все было иначе. Тебе непосредственно не грозила смертельная опасность. Тогда в интересах предприятия и хорошо и правильно было тебе остаться здесь и руководить. И ты действительно оказал большие услуги, ты заслуживаешь того, чтоб получить сейчас награду. Сейчас мы здесь все ликвидируем... И не только мы. Все более или менее стоящие предприятия... Капитал уплывет за границу, что же здесь останется? Пара мостов и в лучшем случае еще несколько жилых домов. А ведь ты не строитель. Ты инженер-механик, так же как и я. С такими техническими знаниями, как у тебя, ты сможешь заработать целое состояние... Если ты подпишешь договор, ты получишь все: виллу, автомашину и такой оклад, какой только пожелаешь... Вместо этой

маленькой дыры.

Чути посмотрел на Ремера. Он с таким удивлением поднял взгляд на директора, словно тот вернулся в контору с другого света.

- Тебе уже не к лицу подобные затеи. Романтика хороша, но только в пятнадцать лет хочется следовать примеру Робинзона Крузо и Кира Смита, плыть по реке Ориноко или строить мост через реку Провидения. А сейчас, как бы это выразиться, эта строительная лихорадка и романтика первобытного человека становятся у вас национальной эпидемией...

«У вас» - это слово очень покоробило Чути, но он ничего не сказал.

- Одну зиму, две зимы еще можно выдержать, но признайся, что ты слишком старый бойскаут для этого. Для твоих больных почек и ревматизма гораздо лучше контора с камином или с центральным отоплением. Послушай, Лорант, я не хочу тебя принуждать, чтоб именно теперь... я не возражаю, если ты повременишь с решением, но через год или, скажем, через полгода мы, во всяком случае, вернемся к моему предложению. Когда ты захочешь приехать, напиши, и мы устроим тебе разрешение. Правильно?

- Не хочешь ли ты взглянуть на строительство? - спросил Чути вместо ответа.

- Отчего же... весьма охотно.

Капризный летний ветер играл с облаками. Воздушные барашки то, вытянувшись, цеплялись друг за друга, то, свернувшись в клубочки, льнули к солнцу, окружая сверкающую золотую тарелку со всех сторон. На воде Тиссы дрожала мелкая рябь, прибрежные ивы, вздыхая, шумели на ветру. Воздух был пропитан запахом абрикосов и спелой пшеницы, в конце ивняка строился мост. Берега уже почти соединились покоящимся на трех быках стальным каркасом. Удары молотов и размеренные движения человеческих тел были как бы в едином ритме с игрой облаков и плеском волн.

- Полная гармония, - громко произнес Чути, и Ремер понял, что он хотел этим сказать. - Однажды, будучи еще маленьким мальчишкой, я ехал на пароходе, - продолжал инженер. - Разумеется, меня страшно влекло к себе машинное отделение: поршни, колеса, уханье, вращение, жара - все это приводило меня в немой экстаз. Перепачканные угольной пылью люди ходили по узкому трапу; я останавливался у борта и смотрел как зачарованный. И знаешь, что восхищало меня? То, что поршни двигались не одновременно. Когда один поднимался, другой опускался, один шатун медленно выпрямлялся, другой наклонялся, колесо вращалось, и у всех этих разных элементов движений было нечто такое, что объединяло, связывало их, это - ритм. И с тех пор я только его и вижу...

На берегу реки громоздились кучи камня. Чути сел на одну из них. Ремер после минутного колебания тоже сел. Он смотрел на мост, туда, где с такой до обидного убогой техникой велась работа. Всего только два грузовика возили камень; труд людей облегчал лишь слабенький подъемный кран, такой, какие бывают обычно на небольших железнодорожных станциях. И тем не менее мост рос, рос, можно сказать, на глазах. На противоположном берегу показалась телега. Даже отсюда было видно, как тяжело старой кобыле тащить нагруженный доверху мешками воз. Ремер с интересом всмотрелся и заметил, что на сбруе болтались цветные бантики, а на козлах рядом с возницей был укреплен украшенный цветами национальный флаг.

Чути улыбнулся:

- Прибывает обоз.

- В каком смысле?

- Ну, конечно, еще не регулярное продснабжение, скорее в порядке помощи. Села посылают, они все время что-нибудь посылают строителям моста. - И мечтательно добавил: - Может, и сахар получим.

«Это Тисса, - внезапно подумал Ремер. - Я сижу на берегу Тиссы. Странно... Может быть, я никогда больше ее не увижу. Наверняка больше не увижу...»

Чути подобрал несколько камешков, положил их на ладонь, подбросил в воздух и поймал.

- Видишь ли, Геза... возможно, что капитал уплывет, это, конечно, возможно. Но тут есть и другое... Благодарю за предложение... Как-нибудь я загляну к вам в гости. - И как человек, который только что нашел что-то, как признающийся в первой пробуждающейся любви, добавил: - Я так всегда любил Тиссу...

Они осмотрели все строительство. Ремер сел в лодку и вежливо, но без интереса слушал, как рабочие докладывали Чути. «Он сумасшедший... Если мы ему пришлем предложение в письменном виде, он приедет... Совсем из ума выжил... Ни жены у него, ни собаки, ни кошки, его уволили с завода, унизили... Он приедет, только не нужно очень принуждать, скорее смягчится...»

Он шел рядом с Чути и то и дело кивал головой.

Инженер стал прощаться.

- Приезжай в воскресенье на чашку кофе вместе с сыном. Ты помнишь еще мой старый адрес в Барачке?

- Ну еще бы, благодарю, - пообещал Ремер и сел в Гудзон. Несколько молодых девушек, приносивших воду и еду рабочим, стояли у бараков и глазели на автомашину. Когда она тронулась, они, смеясь, замахали ей вслед руками.

«Он загорается как спичка... в нем говорит еще мартовский порыв... Однако Чути уже не ребенок. Такое предложение... Пожалуй, не следовало бы продавать каменный карьер. Нужно было бы более основательно изучить внутриполитическое положение. Эх, нельзя сейчас вкладывать деньги, нужно продавать, пока покупают... Чути -гордец. Похлебает еще с полгода бурду на постном масле, тогда одумается...»

Между Сольноком и Цегледом дорогу преграждала табличка с надписью: «Объезд! Тихий ход, строительство моста!»

Сооружался небольшой шоссейный мост; работало всего пять-шесть человек. Но ни таблички, ни этой группки людей утром, когда он здесь проезжал, еще не было. Или, может быть, он не заметил. Нет, нет, он совершенно уверен, что их здесь не было. И вот уже готов объезд длиною в десять метров для одной телеги... А завтра, может быть, будет готов и мост...

Ремер на минимальной скорости провел машину по куцему, как заячий хвост, объездному участку дороги. Слышалось насмешливое и веселое пощелкивание гравия о борт машины. В конце объезда молоденький паренек подал знак желтым флажком: можно вновь въезжать на шоссе.

И Ремер понял, что Чути не приедет в Лондон.