Мы те, кто умрет

Стасия Старк

Мы те, кто умрет

Империя крови — 1

Уважаемые читатели!

Этот перевод выполнен исключительно в ознакомительных целях и не предназначен для извлечения прибыли — ни автором перевода, ни кем-либо еще.

Запрещено его озвучивать, издавать, распространять за донаты или любой другой доход.

При размещении на своем ресурсе прошу указывать канал переводчика — Только книжные бестселлеры

Всем приятного чтения!

Для старших дочерей.

Вас ценят, вас любят и вас достаточно.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Магнус ревет, как осел, когда смеется.

Он разваливается на стуле, как на троне, лениво машет рукой барменше, чтобы она наполнила его чашу, и внимательно изучает карты. Она бросает на меня косой взгляд и подходит с бутылкой вина в руке.

Барменша обслуживает обоих мужчин.

Я отвечаю за то, чтобы один из них остался в живых.

Так что каждую неделю я стою на этом самом месте и думаю о деньгах, которые заработаю. Деньгах, в которых я отчаянно нуждаюсь.

Жар, исходящий от огня в стене слева от меня заставляет веки тяжелеть. Я переминаюсь с ноги на ногу, ботинки прилипают к липкому полу, но я заставляю себя сохранять бдительность. Мое местоположение выбрано стратегически. Отсюда просматривается вся таверна, и лучше всего видно часы, висящие над баром.

Через пятнадцать минут я заработаю достаточно денег, чтобы сходить в аптеку. Половины тоника, которую я оставила для Эврена, недостаточно, чтобы унять беспокойство, которое гложет меня днем и ночью.

Магнус перестает смеяться, и я слышу, как посетители за соседними столиками облегченно вздыхают. Гай, сидящий слева от Магнуса, кивает барменше, чтобы она наполнила его чашу, и закатывает глаза, когда Магнус взмахивает рукой и сразу же сбивает чашу своим большим кулаком. Бронзовый сигил барменши вспыхивает у нее на лбу, и чаша выравнивается, а вино по дуге возвращается обратно.

Барменша выглядит достаточно молодо, и ее сила, должно быть, все еще ощущается как неожиданный подарок, который она только начала разворачивать.

Гай хмуро изучает свои карты. Когда он тянется за своим напитком, я мельком вижу его карты.

Фолд¹.

Но он этого не сделает. Я вздыхаю.

Раньше я любила эту игру. Мне нравилось, когда меня недооценивали, я наслаждалась тем, что могу выигрывать кучу монет у игроков, не знающих о моей репутации. К тому времени, когда я стала достаточно взрослой, чтобы сидеть за столами в задних комнатах самых известных таверн Торна, я выигрывала достаточно, чтобы пополнять скудный доход моей матери.

Какая-то часть меня до сих пор скучает по тому волнению, которое я испытывала, когда изучала своего соперника и оценивала карты, стараясь сохранять бесстрастное выражение лица, даже несмотря на то, что это привлекло ко мне слишком много ненужного внимания.

По крайней мере, пятьдесят человек сидят здесь за вином, элем и посредственной едой. Столики стоят так тесно, что вынуждают незнакомцев к нежелательной близости, когда они отвоевывают себе клочок пространства. Обычная публика для этого времени — достаточно поздно, чтобы те, кто еще здесь, либо расслаблялись после долгого рабочего дня, либо собирались сидеть до закрытия, не желая возвращаться к своему одиночеству.

Йорик встречается со мной взглядом из-за барной стойки, его лысая голова свидетельствует об отсутствии сигила. Я качаю головой. Упрямый ублюдок. Сколько бы раз я ни говорила ему, что он не должен пускать Гая, он продолжает утверждать, что не откажет платежеспособному клиенту. Обычным людям трудно сводить концы с концами в этом городе, и Йорик знает это лучше, чем кто-либо другой.

Однажды его коллекция высококачественных вин, которой он так гордится, окажется разбитой вдребезги на истертом деревянном полу — вместе с зеркальной стеной за его спиной. Постоянные клиенты, которые посещают его заведение последние десять лет, обнаружат, что их вечер испорчен, а его репутация будет уничтожена вместе с его вином.

Еще один взгляд на часы. Десять минут.

За столом Гай все еще не сбросил карты. У Магнуса карты лучше. Он с улыбкой открывает их, а Гай разражается проклятиями.

Я вытягиваю шею. Если бы он играл лучше, то мог бы выиграть.

Плечи Гая напрягаются и он переключает внимание на дверь. Все мои чувства обостряются.

Когда он впервые нанял меня, я предположила, что мое присутствие было способом продемонстрировать его богатство и чувство собственной важности. Вскоре я поняла, что у него были веские причины опасаться за свою жизнь. Если бы я знала, сколько людей попытаются убить его за то, что он спит с их женами или обманывает в делах, я бы потребовала гораздо более высокую зарплату.

По крайней мере, я бы попыталась договориться о более высокой зарплате. Все, что говорят о нищих, которым не приходится выбирать, — чистая правда.

Маленькие глаза-бусинки Гая смотрят сосредоточено, жилистое тело напряжено. Его рука скользит под стол с моей стороны, пока он продолжает следить за тем, кто приближается. Два пальца постукивают по его бедру.

Я сдерживаю желание закатить глаза.

Этот сигнал — то, на чем он настаивал в начале наших деловых отношений. По-видимому, для Гая посмотреть в мою сторону было бы неприемлемым признанием страха.

Я перевожу взгляд на хорошо одетого мужчину, шагающего к нам через таверну.

— Гай Пантен! — выкрикивает мужчина, и посетители расступаются, пропуская его к моему клиенту.

Он выше Гая, его широкие плечи бугрятся мускулами. Я бы сказала, что ему около шестидесяти, но он двигается с легкостью человека на двадцать лет моложе. Серебряный сигил украшает его лоб, достигая середины каждой брови.

За соседними столиками раздается шепот. В таверне Йорика отмеченные смешиваются с обычными, но здесь нечасто можно встретить сигил с серебряной полукороной.

Недавно пробудившийся отмеченный с бронзовым сигилом может вызвать легкий ветерок — едва достаточный, чтобы закружить листья на земле. Но по мере того, как сила крепнет, растет и контроль над ней. Если ты достаточно удачлив, чтобы стать обладателем бронзовой короны, то от одной мысли тот же ветер может снести крышу дома.

Обладатели серебряных и золотых корон находятся на совершенно другом уровне. Легким движением руки обладатель серебряной короны может вызвать вихрь ветра и дождя, а золотой — создать торнадо, достаточно мощное, чтобы сровнять с землей целый город.

Волна адреналина прокатывается по моим нервам. Гай отказывается от любых попыток изобразить безразличие и смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Можно было бы предположить, что с таким количеством врагов к этому времени он уже мог научиться владеть мечом.

Я иду через таверну, а Гай следует за мной.

— Орсон Норкросс, — бормочет он.

Орсон бросает быстрый взгляд на мой сигил, и я знаю, что он видит.

Потраченный впустую потенциал.

Его глаза устремляются к Гаю.

— Ты. — Его внушительные кулаки сжимаются.

— Гм, — Йорик прерывает внезапно установившуюся тишину, и Орсон медленно поворачивает голову. Рука Йорика дрожит, но он указывает на надпись на стене справа от него.

Использование сил запрещено.

Орсон презрительно усмехается и делает еще один шаг к нам, подходя так близко, что я чувствую запах вина в его дыхании.

— Мне не нужно использовать свою силу, — резко говорит он. — Я предпочту почувствовать, как твои кости ломаются под моими кулаками.

Чья-то рука хлопает меня по спине, и я делаю шаг вперед. Гай толкнул меня. Трус.

Орсон оскаливается.

— Уйди с дороги.

— Ты знаешь, что я не могу этого сделать. — По крайней мере, в ближайшие несколько минут. Если бы Орсон зашел чуть позже, я бы уже направлялась в аптеку.

Его оценивающий взгляд скользит по мне, задерживаясь на рукояти меча за плечом и ножах, пристегнутых к моим бедрам и бицепсам.

— Я знаю, кто ты, чемпионка.

Я напрягаюсь. Никто другой в этой таверне не обратился бы ко мне так. Они знают, что со мной лучше не связываться. Но Орсон выгибает бровь, ожидая моего ответа.

— Арвелл — чемпионка, — хвастается Гай за моей спиной. — Моя чемпионка. И она убьет тебя, если ты рискнешь прикоснуться ко мне.

Вот кого мне хочется прикончить — так это Гая. Я ежедневно фантазирую о том, как вгоняю свой клинок глубоко в его горло. К сожалению, бедность и отчаяние идут рука об руку.

Орсон изучает меня. На его лице мелькает веселье.

— Я понимаю, как обстоят дела, — говорит он, возвращая свое внимание к Гаю. — Может, я не смогу убить тебя сейчас, но готов поспорить, что твоя маленькая чемпионка не охраняет тебя каждую минуту каждого дня. — На его лице написано мрачное обещание. — Ты взял мою жену, и я заставлю тебя страдать, прежде чем ты умрешь.

— Только не сегодня ночью, — говорю я.

Он медленно кивает, не отрывая взгляда от Гая, который прячется за моей спиной.

— Нет, — соглашается Орсон, — не сегодня.

Он выходит из таверны, посетители расступаются перед ним.

Воцаряется тишина, пока голос Йорика не нарушает ее.

— Музыку! — требует он, и кто-то начинает играть веселую мелодию, как раз когда часы на стене показывают четыре утра.

Наконец-то.

Я тянусь за своей сумкой под столом.

— Ты не можешь уйти, — Гай хватает меня за руку. — Ты что, не слышала, что он сказал? Он убьет меня!

— К сожалению, на сегодня наше время истекло. Постарайся, чтобы никто больше не захотел убить тебя до нашей следующей встречи.

Его рука сжимается.

— Если ты думаешь, что я плачу тебе…

Наши взгляды встречаются, и краски покидают его лицо. Я знаю, что он видит в глубине моих глаз, там нет ничего приятного. Гай медленно отпускает меня, опускает руку в складки плаща и достает золотую монету.

Я выхватываю ее из его ладони.

— Увидимся на следующей неделе. — Если он к тому времени не умрет.

С монетой в руке я накидываю на плечи плащ и выхожу в холодную ночь.

Луна висит над моей головой, едва пробиваясь сквозь плотную пелену тумана. Эта часть города не самая худшая… но почти. Туманный Край был первоначально назван так из-за густого тумана, который застилает улицы, окутывая все влажным облаком. Но несколько веков назад один магистрат в пьяном угаре назвал этот район занозой в заднице. Название прижилось².

Я спешу по мощеным улицам, истертым временем и тысячами ботинок. Я запомнила этот запутанный лабиринт переулков и коротких путей еще до того, как стала достаточно взрослой, чтобы назвать свое имя. Я знаю, в какие бордели через неприметные входы любят заглядывать отмеченные сигилами. Я знаю, какие таверны обслуживают вампиров с более темными интересами. И я знаю, по каким улицам не стоит ходить, если не хочешь, чтобы тебе перерезали горло.

Смех раздается в ночи, внезапный и резкий. Возле разрушающегося фонтана в конце улицы группа молодых людей подшучивает друг над другом, сияющие сигилы на их лбах озаряют лица.

Я поворачиваю направо, шагая размеренно, не торопясь, с высоко поднятой головой. Два городских стража переходят улицу, их кожаные ботинки тяжело стучат при каждом шаге. Лунный свет отражается от темных стальных шлемов с выбитым на них гербом города.

На кожаных нагрудниках стражей оттиснута та же эмблема, что и на рукояти их коротких мечей. Полуночно-синие плащи выдают их присутствие в любой толпе, а плюмаж из темных конских волос, свисающий с гребней их шлемов, выглядит более чем нелепо.

Я не настолько глупа, чтобы привлекать их внимание. Стражи прогуливаются по Торну не для того, чтобы защищать нас. Они здесь не для того, чтобы расследовать недавние убийства или обеспечить владельцам бизнеса возможность работать, не опасаясь вымогательства и шантажа. В большинстве случаев именно они набивают свои карманы, используя принуждение и запугивание.

Вжавшись в стену, я жду, когда они уйдут.

Я продолжаю свой путь, когда они скрываются из вида. Слева раздается шум какой-то возни, и я бросаю взгляд в сторону переулка. Двое мужчин и женщина стоят, прижавшись друг к другу, большая часть их тел скрыта в тени. Женщина тихо стонет, ее щеки втягиваются, когда она сосет палец одного из мужчин. Ее вены слабо светятся под кожей, напоминая карту, и это сияние болезненно красиво.

Глистер. Кайф длится недолго, но в Торне он очень популярен. Глаза женщины закатываются, рот приоткрывается от блаженства. Мужчина вытаскивает палец и улыбается, когда она прислоняется к каменной стене. Его взгляд устремляется ко мне, и он прижимает палец к порошку, который держит в ладони. Ухмыляясь, он поднимает палец и манит меня к себе, глистер светится, как звезда.

— Хочешь попробовать, красавица?

Бессмысленная эйфория, написанная на лице женщины, слишком мне знакома, и желчь подкатывает к горлу. Отвернувшись, я продолжаю идти по кварталу, игнорируя низкий, язвительный смех за спиной.

Как обычно, аптека Перрина открыта. И, как обычно, здесь жарко и влажно, несмотря на прохладный воздух снаружи. Я захожу внутрь, развязываю плащ и киваю в знак приветствия пожилой женщине с уставшими глазами, стоящей у прилавка.

Когда Перрин заканчивает отмерять для нее горсть снотворных ягод, она направляется к выходу, и я подхожу к прилавку.

— Мне нужен тоник для легких, — говорю я.

Он морщится, демонстрируя кривые желтые зубы.

— У меня нет. Сегодня утром кто-то купил последние три.

У меня внутри все переворачивается. Этот кто-то, должно быть, действительно в отчаянии, раз покупает столько тоников сразу. Но я не могу заставить себя переживать из-за его несчастья. У меня своих проблем хватает.

— Когда ты получишь еще?

— Следующая поставка будет только через три дня.

Я чувствую, как кровь отливает от моего лица. Перрин облокачивается на прилавок между нами и вздыхает, черты его сурового лица смягчаются.

— Сходи к Голинту. Он берет на десять процентов больше, но его поставщик доставляет товар три раза в неделю. У него наверняка есть в наличии.

— Спасибо.

Только у Голинта его тоже нет.

Как и у следующего аптекаря в пяти кварталах к западу.

Меня охватывает паника. Кто-то скупает именно те тоники для легких, которые нужны моему брату.

Все до единого.

Я бы знала, если бы в Торне произошла внезапная вспышка легочной болезни. Так кому потребовались все эти тоники? И зачем?

К тому времени, когда я добираюсь до дома, солнце уже поднимается над городом на востоке, и Торн вокруг меня постепенно просыпается.

В этом районе семьи ютятся в инсулах, где в каждой квартире набивается до полусотни человек, а некоторые из них вздымаются на семь уровней. Квартира на первом этаже — это роскошь, которую я никогда не воспринимала как должное. Благодаря отцу моей матери мы смогли вырасти, не опасаясь выселения.

Знакомый силуэт дома вырисовывается среди беспорядочных построек на нашей улице. Зажатый между двумя более высокими инсулами, фасад представляет собой смесь потрепанного погодой камня и дерева, а плющ упрямо цепляется за трещины в камне, как будто сама природа пытается удержать здание от разрушения.

За темной деревянной дверью мой брат ждет тоник, которого у меня нет.

Страх растет внутри меня. До этого момента самым большим риском для жизни Эва было наше бедственное финансовое положение. Я берусь за любую работу, чтобы свести концы с концами. Но без тоника…

Эврен умрет.

У меня кружится голова, легкие сжимаются так, что я едва не пропускаю мужчину, прислонившегося к стене моего дома, его фигура наполовину скрыта в тени. Судя по элегантному пальто и начищенным ботинкам, он не из Торна. Волосы у меня на затылке встают дыбом.

— Кто вы?

Он улыбается, сверкая клыками.

Вампир.

Старый, могущественный вампир, судя по холоду, исходящему от него.

Кашель Эврена разрывает ночь, его слышно даже через деревянные ставни.

Улыбка вампира становится еще шире.

— Меня зовут Бран. Я служу императору.

Живот сводит судорогой. В то время как силы, отмеченные сигилом, можно увидеть и ощутить, вампиры повелевают невидимым. Они искривляют тени, чтобы скрыть свои движения, создают иллюзии, которые меняют реальность, используют телекинез, чтобы нанести удар без предупреждения… Их силы варьируются от тонких, тихих манипуляций до такого всепоглощающего контроля, который заставляет их жертв подвергать сомнению все, что они считали очевидным.

Я уверенно встаю между вампиром и дверью. Бран не может войти без приглашения. Но он все еще может попытаться выманить моих братьев.

— И чего ты хочешь, Бран?

Вампир поднимает бледную руку, показывая два стеклянных флакона с ярко-фиолетовой жидкостью. Каждый волосок на моем теле встает дыбом.

Тоник для легких.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не броситься на него. Но мои скорость и сила ничтожны по сравнению с вампиром. И если Бран действительно служит императору, он, вероятно, еще могущественнее, чем я предположила вначале.

Он улыбается, щеки собираются складками, но глаза остаются пустыми.

— Мне нужны твои особые навыки.

— У меня нет навыков. Я иногда подрабатываю телохранителем. Это все.

Он поднимает бровь, услышав мой ровный тон.

— И все же шесть лет назад ты выиграла «Пески».

У меня перед глазами все плывет, и я едва сдерживаюсь, чтобы не прислониться к двери.

Победа в «Песках» опасна. И я все равно сделала это, потому что у меня не было выбора. В процессе я заявила тем, кто смотрел, что я — опытный убийца. Имена победителей известны всем. А убийцы ценятся в этой империи.

Вампир шпионил за нами. Он точно знает, что нам нужно, и именно он скупил тоники. Я в этом уверена.

Мои губы немеют.

— Ты должен уйти.

Бран делает шаг ближе, и в моей голове проясняется, пульс выравнивается. Может, я и не смогу убить его, но точно причиню боль, прежде чем умру.

Он замирает и медленно поднимает руки перед собой, словно перед загнанным в угол зверем.

— Пройди «Раскол», и я спасу жизнь твоего брата.

Из дома снова доносится кашель, как будто подчеркивая актуальность предложения вампира.

— Не заинтересована.

— Твой брат очень болен. Тебе едва удается поддерживать его жизнь.

Моя рука сжимает рукоять кинжала. Типично для вампира — выяснить, в чем я больше всего нуждаюсь, и предложить мне это под видом доброты. Это не первый раз, когда кто-то пытается заплатить, чтобы я сражалась. Но такого не происходило уже много лет. И никто раньше не пытался заставить меня обнажить меч ради императора.

Пройти «Раскол» — означает попасть в гвардию Президиума, созданную для защиты императора, его порочной семьи и Синдиката помеченных сигилами.

Чтобы победить в «Расколе», гладиаторы должны трижды выйти на императорскую арену в ходе так называемых «Триа проэлия³». Я не выживу даже в первом. Я не сражалась шесть лет. Я стала медленнее, а моя лодыжка…

Я качаю головой, глядя на вампира. Это не имеет смысла. Тысячи людей тренируются день и ночь, чтобы получить шанс стать одним из ста гладиаторов, которые каждый сезон выходят на арену «Раскола».

— Скажи мне, чего ты хочешь на самом деле.

Бран улыбается, старательно пряча клыки. Милый, не представляющий угрозы вампир.

— Ты пройдешь через «Раскол», а потом, когда придет время, убьешь кое-кого очень важного.

— Кого?

В глазах Брана вспыхивает ненависть.

— Валлиуса Корвуса.

Я не могу сдержать смех. Это, должно быть, какая-то ужасная шутка.

— Императора? Самого могущественного и охраняемого мужчину на этом континенте?

— Я помогу тебе выполнить эту задачу.

— О, тогда все в порядке, — говорю я. — Звучит как план.

Он коротко кивает, а затем прищуривается.

— Сарказм.

— Послушай. Я не убийца. Уверена, ты найдешь кучу людей, которые гораздо лучше подходят для такой задачи.

Он улыбается, но его взгляд остается жестким.

— Поверь в себя, и ты сможешь достичь практически всего.

— Над твоей мотивационной речью стоило бы еще поработать. Ты хочешь, чтобы я победила в «Расколе», вступила в гвардию Президиума и убила самого могущественного человека в этом королевстве в обмен на тоник для легких?

Он хмурится, глядя на меня.

— Конечно, нет. Сражайся за императора, убей его, когда придет время, и я не только обеспечу тебя этими тониками, но и отправлю твоего брата к целителям в Несонию.

Бран закатывает рукав и протягивает руку, демонстрируя запястье. Два переплетенных треугольника. Знак императора.

Мои кулаки сжимаются прежде, чем я успеваю осознать, и я не сомневаюсь, что Бран замечает это. Несония — единственный шанс моего брата на исцеление. Именно поэтому все мои усилия направлены на то, чтобы перебраться на север. Знак Брана доказывает, что вампир может легко обеспечить исцеление Эврена. Для этого достаточно простого приказа.

Горечь наполняет мой рот. Это была долгая ночь. Следующие несколько дней, скорее всего, будут еще хуже. А вампир, шантажирующий меня жизнью моего брата, как горсть соли, которую втирают в уже гноящуюся рану.

— Я даже близко не подойду к императору. Если я ступлю на эту арену, то умру.

— Я так не думаю, — говорит Бран. — Я видел, как ты сражалась однажды, чемпионка.

— Тогда я была моложе.

— Не стоит недооценивать себя.

У меня болит голова. Больше всего на свете я хочу зайти внутрь, проверить, как там мои братья, и немного вздремнуть перед завтраком.

— Если я попытаюсь шпионить для тебя, попытаюсь убить императора, смерть покажется мне милостью. Если я умру, что станет с моими братьями?

— Я позабочусь о том, чтобы больной исцелился. Полностью. Как только император умрет, я освобожу твоих братьев, и ты сможешь присоединиться к ним. За время, проведенное на арене, ты заработаешь достаточно денег, чтобы начать новую жизнь.

— Спокойной ночи, Бран.

Черные глаза прищуриваются в ответ, и по моей спине пробегает холодок от вспыхнувшей в них злобы. Я практически чувствую, как давят на меня его годы. Не меньше трехсот, точно.

— Переговоры так не ведутся.

— Это не переговоры. Я отказалась.

— Ты убиваешь своего брата.

Я с трудом скрываю дрожь. По моему телу разливается жар.

— Мы оба знаем, что у меня на спине будет мишень из-за победы в «Песках» много лет назад. У моих братьев никого нет, кроме меня. Если я умру, они погибнут. А теперь отойди от моей двери.

Его взгляд останавливается на моем лбу, и я понимаю, что мой сигил пылает.

— Должно быть, это тяжело, — размышляет он. — Чувствовать пустоту там, где должна быть сила. Если ты станешь гладиатором, это, вероятно, не придаст тебе сил, но обеспечит уважение. — Убирая флаконы, он улыбается мне. — Я дам тебе время до полуночи, чтобы все обдумать.

— Мне это не нужно.

— До полуночи, — повторяет он, как будто я ничего не говорила. Он исчезает слишком быстро, чтобы это можно было заметить.