Мы те, кто умрет

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

На следующее утро мои глаза не открываются, и я на мгновение задумываюсь о том, чтобы перевернуться, зарыться с головой под одеяло и пропустить тренировку с Империусом. После испытания нам дали день отдыха от гладиаторских тренировок, и у меня болит все тело.

Но я знаю, что не стоит испытывать Тирнона. Хотя вампиры и не могут входить в частные помещения без приглашения, я уверена, что он пошлет одного из своих империумов с сигилом, чтобы вытащить меня из постели на глазах у других гладиаторов.

Я сажусь на кровати и вижу, что Толва на соседней койке уже проснулась и смотрит вдаль, обхватив колени руками.

Я не буду спрашивать, что случилось. У всех здесь свои проблемы, и она, вероятно, хочет, чтобы ее оставили в покое…

— Прошлой ночью нашли еще одно тело, — шепчет она. — Это уже шестое. Насколько нам известно.

— Кто это был?

— Наставник.

Мое сердце падает, как камень, и все тело застывает. Я не видела Леона с тех пор, как вышла в арену. Я думала, что он слишком злится на меня за то, что я позволила Балдрику сломать мне лодыжку.

— Какой наставник? — спрашиваю я.

— Тише, — шипит кто-то.

— Кассиуса, — шепчет Толва, и что-то в моей груди расслабляется, даже несмотря на то, что я переживаю за Кассиуса.

Я не знала наставника Кассиуса. Ее звали Кассандра, и она была тихой женщиной, невероятно искусной в метании ножей.

А теперь она мертва.

Меня накрывает чувство безысходности, и я откидываю тяжелое шерстяное одеяло. Кто-то истребляет нас, как стадо животных. И, похоже, никому нет до этого дела.

Толва ложится обратно, натягивая одеяло на голову.

Вздохнув, я сползаю с кровати, надеваю тунику и штаны и направляюсь в тренировочный зал, и обнаруживаю, что Тирнона там нет.

Большинство других империумов уже здесь, но, похоже, сегодня утром они никуда не торопятся, собираясь небольшими группами и перешептываясь между собой.

— Я могла поспать подольше, — бормочу я.

Луциус сдерживает улыбку и берет два деревянных меча из стопки у двери. Империумы тренируются со стальными и серебряными мечами, но гладиаторы и новобранцы вынуждены использовать деревянные.

Для меня это хорошая новость, поскольку во время спарринга один из империумов, скорее всего, проткнет меня насквозь, и кто тогда спасет моих братьев?

— Расскажешь, куда он делся на этот раз?

— Прошлой ночью видели нескольких вампиров-повстанцев. — Луциус протягивает мне меч.

— Вампиров-повстанцев?

Луциус сдержанно кивает. Краем глаза я замечаю, как Нерис сжимает руки в кулаки, и Луциус вздыхает.

— Отмеченным сигилами может казаться, что император слишком явно благоволит вампирам, но есть вампиры, которые считают, что он благоволит им недостаточно. А другие считают, что на троне должен сидеть кто-то другой.

Кто-то вроде… Роррика?

Вампиры-повстанцы. В моей голове внезапно всплывает воспоминание. Вампир, стоявший рядом с Браном в ту ночь, когда мы впервые встретились с нашими потенциальными покровителями. И отвращение на его лице, когда он смотрел, как император хвастается своими достижениями. И тут меня озаряет понимание. Я уже знаю, что Бран хочет смерти императора, но теперь я уверена, что он работает на повстанцев. Помогает изнутри.

У меня мутнеет в глазах, и рот наполняется слюной. У императора большой опыт устранения любых угроз своей власти. Я не сомневаюсь, что Бран наполнил двор верными людьми, а это значит, что я каким-то образом оказалась в центре заговора, настолько опасного и ужасающего, что шансы выбраться отсюда живой уменьшаются с каждой минутой, проведенной в этом месте.

— Арвелл? — Луциус хмурится, глядя на меня.

Я делаю глубокий вдох и расправляю плечи. Может быть, это последнее нападение к лучшему. Может быть, Бран передумает и вместо этого использует своих повстанцев, чтобы убить императора. Я безжалостно подавляю в себе беспокойство о том, вернется ли Тирнон обратно.

— В таком случае я могла бы поспать подольше. — Мой голос звучит напряженно, и Луциусу прищуривается.

— Нет, — говорит он. — Ти поручил мне тренировать тебя, пока его не будет.

То, что Луциус называет Тирнона «Ти», только еще больше портит мне настроение. Этот мужчина не только бросил меня, не сказав ни слова, но и нашел новую семью в этом Империусе. Пока моя семья разваливалась на глазах.

Поцеловать его было ошибкой. Я проявила слабость.

— Не понимаю, почему его это волнует, — бормочет Орна, поднимая свой меч и взмахивая им. — Она не может стоить того, что он для нее сделал.

Все, что он для меня сделал? Я открываю рот, но Луциус уже направляется к ней, что-то тихо бормоча.

Орна качает головой и уходит, но несколько других империумов согласно кивают, а другие бросают на меня мрачные взгляды.

— Обсуди это со своим лидером. — Я широко улыбаюсь ей.

— Хватит. — Луциус кивает головой в сторону мата.

Я поднимаю свой тренировочный меч, и он атакует.

— Ты рассеянная, — говорит он несколько мгновений спустя, когда я едва не спотыкаюсь о собственные ноги.

Я не пытаюсь спорить. Уже середина июня, а последнее испытание произойдет всего через две с половиной недели, в начале июля. За это время мне нужно придумать, как подобраться к императору — вампиру, которого я видела только в окружении гвардии — чтобы убить его. Не говоря уже о том, что в Лудусе живет хладнокровный убийца.

— Может, ей нужно тренироваться с кем-то, кто не будет с ней церемониться, — язвит Орна, наблюдая со стороны.

Луциус блокирует мой удар и хмуро смотрит поверх моего плеча. Мне не нужно оглядываться, чтобы понять, что Орна широко улыбается ему.

— В чем дело, Арвелл? — кричит она. — Боишься?

Я продолжаю игнорировать ее, но ловлю на себе оценивающий взгляд Дейтры. Вампирша — самая невысокая из империумов, с фигурой, напоминающей песочные часы. Она тянется вверх, чтобы затянуть хвост, откидывая ярко-рыжие пряди с потного лица. Ухмылка, которую она посылает Орне, ясно дает понять, что они подруги.

— Луциус, — кто-то окликает его, и он отступает назад. Я наклоняюсь и упираюсь руками в колени, чтобы отдышаться.

Кто-то выходит на мат, и мне не нужно поднимать голову, чтобы понять, что это Орна.

— Я не хочу с тобой драться, — бормочу я, все еще делая глубокие вдохи.

— Разве ты здесь не для того, чтобы тренироваться? Как ты собираешься стать лучше, если не будешь сражаться с теми, кто действительно хочет причинить тебе боль? — Орна откидывает свою длинную темную косу за плечо. — Сразись со мной, Арвелл. Один из принципов Империуса — это смелость, ты же знаешь. Не стоит ожидать, что кто-то здесь будет уважать тебя, если ты такая трусиха.

Орна — вампир, и на ней нет подавляющего браслета, а это значит, что моя сила — капля в море по сравнению с ее. Она сильнее, быстрее и злее. Но я хитрая.

Я не знаю, почему Орна ненавидит меня больше, чем остальные. Большинство империумов относятся ко мне неодобрительно и не скрывают своей неприязни. Но Орна ждала этого момента с того дня, как мы встретились.

Избегать сражения с ней — значит выглядеть трусихой.

— Не убивай ее, Орна, — предупреждает Нерис.

— Не убью, — отвечает Орна и берет тренировочный меч, лениво покручивая им в руке. — Я просто преподам ей урок.

Я поднимаю свой меч, заставляя себя ослабить хватку на деревянной рукояти.

Орна бросается на меня с поразительной скоростью.

Я отскакиваю в сторону, но она уже тоже меняет направление и наносит мне удар кулаком. Я уклоняюсь, но она попадает мне в плечо. Вспышка боли, и моя рука, сжимающая меч, немеет. Я перехватываю меч другой рукой и использую его как дубинку, пытаясь отодвинусь ее от себя.

Орна легко уворачивается, нанося удар мечом по моим ребрам. Это был скользящий удар, иначе мои ребра были бы раздроблены.

Я теряю равновесие, и она бросается на меня, хватает за плечи и прижимает к мату. У меня не остается другого выбора, я врезаюсь лбом ей в нос.

Это глупый, отчаянный шаг.

И я расплачиваюсь за него.

Перед глазами вспыхивают раскаленные добела звезды. Орна вскрикивает и отпускает меня. Но вампиры восстанавливаются быстрее, чем люди. Она бросается на меня, оскалив клыки.

— Не смей! — рычит Луциус.

Руки Орны снова сжимают мои плечи, ее голова запрокидывается назад, слишком далеко, чтобы я могла ее ударить. Я вырываюсь, но она чудовищно сильна.

Она старше, чем я думала. Ей не меньше четырехсот лет.

— Орна! — рявкает Луциус.

Орна игнорирует его.

Она собирается убить меня.

— Орна, остановись! — приказывает Луциус, и я слышу, звук его шагов, приближающихся к нам. Он слишком далеко.

Я выхватываю из ножен метательный кинжал, я вонзаю его в живот Орны.

Да, это серебряный клинок, сука.

Ее губы принимают форму буквы «О», и она мгновенно отпускает меня, вытаскивает кинжал из своего живота и бросает его на землю.

Из кончиков ее пальцев появляется когти, а рот отрывается, обнажая острые клыки. Ее шипение вызывает у меня мурашки по спине. Я отступаю в поисках ближайшего выхода. В ее глазах не осталось и следа благоразумия.

— Хватит!

Луциус встает перед Орной и упирается ладонями ей в грудь. Она снова шипит, а он оскаливается.

— Не заставляй меня причинять тебе боль.

Медленно ее глаза светлеют. Она обводит нас взглядом, и ее когти исчезают.

— О чем ты думала? — резко спрашивает ее Нерис.

Орна выглядит совершенно потерянной, и, несмотря на то, что она чуть не убила меня, какая-то часть меня испытывает к ней жалость. Пробормотав извинение, она поворачивается и уходит.

Луциус вздыхает и поворачивается ко мне. Он не выглядит счастливым.

— Я провожу тебя на обед.

— Я не…

Он уже направляется к двери, а я поднимаю с мата свой кинжал, вытираю кровь о тунику и засовываю его обратно в ножны. Позже мне нужно будет его как следует почистить.

Луциус ждет меня у двери, и мы идем в столовую. Здесь тише, чем обычно, большинство других гладиаторов, вероятно, наслаждаются редким сном.

Несколько мгновений мы идем в тишине, а затем Луциус прочищает горло.

— Я кое-что знаю о том, как тяжело приходится в Торне, — говорит он. — Я знаю, что выбора не остается, когда тебе бросают вызов, и что проявить слабость — значит навлечь на себя смерть. Но здесь нужно действовать с умом. Сражаться с Орной было глупостью. Она хочет твоей смерти.

— Я знаю. Но почему? Из-за того, что Тирнон заставляет меня тренироваться с Империусом?

Темные брови сходятся.

— Думаю, это касается только вас троих. Важно то, как ты реагируешь на ее провокации. Один из наших принципов — смелость, но другой — стратегия. Я знаю, что ты умеешь строить планы — я это видел и слышал.

— Очень вдохновляюще, — произносит веселый голос, и Луциус замирает. За его плечом стоит Роррик, прислонившись к каменной стене, в его глазах хищный блеск.

Что он вообще здесь делает? Для того, у кого столько обязанностей, он подозрительно много времени проводит в Лудусе.

Луциус поворачивается и низко кланяется. Роррик выжидающе смотрит на меня, ожидая, что я сделаю то же самое, и я склоняю голову, проклиная его про себя.

— Умри, умри, умри, умри, умри, — повторяю я молча, надеясь, чтобы от одних моих мыслей у него взорвется голова.

— Нет. — Голос Роррика мягкий и бархатистый. Он похож на прикосновение руки к меху, на прикосновение губ к теплой коже.

Все мое тело становится обжигающе горячим, а затем ледяным.

Он в моей голове. Сын императора в моей голове.

Я отшатываюсь, ударяясь спиной о стену. Роррик мне злобно улыбается, а Луциус, хмурясь, медленно поднимает голову.

— Все еще здесь.

— Прекрати! — В моем голосе слышится паника.

Луциус подходит ближе, его взгляд напряженный.

— Что не так?

— Тогда перестань кричать на меня мысленно, — напевает Роррик, в его голосе слышится веселье.

Я это делаю?

Паника захлестывает меня, и горло сдавливает так, что я едва могу дышать. Глаза Роррика становятся дикими, и меня охватывает желание выпрыгнуть из собственной кожи. Он хищник. Мой ужас возбуждает его.

— Уходи, — говорит Роррик, и я начинаю отступать, прижимаясь спиной к стене. — Не ты.

Я замираю. Луциус колеблется, его взгляд мечется между нами.

Роррик поворачивается к Луциусу. Это едва заметное изменение позы, но от его тела исходит угроза.

— Я что, неясно выразился?

— Нет. — Луциус сжимает губы. — Роррик…

Роррик вздыхает, бросая на Луциуса взгляд, который можно назвать почти… раздраженным.

— Я не причиню ей вреда.

— Иди, — говорю я. Меньше всего я хочу, чтобы Луциус пострадал из-за того, что защищал меня. Но я запомню это.

Я запомню, что он пытался помочь.

Луциус неохотно уходит, оставляя меня наедине с Рорриком в коридоре. Меня охватывает новый приступ страха, а ноздри Роррика вздрагивают.

— В этом небольшом взаимодействии есть что-то очень интересное, — говорит он. Ледяное присутствие пронзает мой разум, сжимая его.

Именно это делает его таким опасным.

Я вскрикиваю от боли, не готовая к этому вторжению. Давление немного ослабевает, и Роррик смотрит мне в глаза. В мой разум. Он наклоняется ближе, изучая мой сигил.

— Он вырос.

Я не понимаю, как он может знать. Изменение настолько незначительное, что даже Тирнон не заметил.

— И все же эта сила не связана с сигилом.

Я пристально смотрю на него.

— Ты уверен? — Часть моего страха сменяется потрясением, и это, кажется, притупляет его кровожадность. Глаза Роррика снова становятся ледяными.

— Да, — говорит он. — И все же ты прорвалась сквозь мои щиты.

Я готовлюсь выхватить кинжал, но, похоже, он не собирается потрошить меня в ближайшее время. Напротив, он выглядит почти… задумчивым.

А это означает, что, вероятно, он не убьет меня, если я задам еще несколько вопросов.

— Твои щиты?

Он резко кивает головой.

— Мои ментальные щиты всегда подняты. Я не усиливаю их, если только не нахожусь рядом с отмеченными хотя бы серебряной или золотой полукороной. Потому что мне это не нужно. И все же ты проскользнула сквозь мою базовую защиту, как масло. Чего ты не должна уметь с таким постыдно маленьким сигилом.

Он переводит свой холодный взгляд на мое лицо, ожидая реакции.

И тут до меня доходит. Роррику все равно, какого размера мой сигил. Он хочет увидеть мою реакцию на его колкость. Почему? Я понятия не имею. Может, от скуки. Скрестив руки на груди, я выгибаю бровь и прислоняюсь к стене за спиной.

В его глазах мелькает едва заметная улыбка.

— Я хочу знать, как тебе это удалось.

— Я не знаю. Ты услышал меня. Это просто… случилось.

Роррик изучает меня, как будто он мой судья, присяжные и потенциальный палач, и у меня по спине пробегает волна ледяных мурашек.

— Я не понимаю, — бормочу я. — Ты же не… читаешь мои мысли?

— Нет. Ты кричала мне свои мысли.

Мои щеки вспыхивают. Да, я требовала, чтобы он умер.

— Как это называется? — спрашиваю я. — Эта… способность.

— Телепатия. Я знаю только двух отмеченных сигилами, кто может это делать, и оба они — обладатели золотых корон, благословленные своей богиней Сталеей. Это гораздо чаще встречается у вампиров и магинари.

Я никогда не просила об этом Сталею. И я не сомневаюсь, что такая сила потребовала бы взамен многих лет поклонения.

Есть только один способ объяснить эту внезапно обретенную способность. Потому что единственный раз, когда я использовала телепатию, был с Антигрусом.

Используй ее с умом.

Мой желудок скручивается в тугой узел.

— Как мне это остановить?

— Сделай последний вздох.

Отлично.

— Возьми под контроль эту силу, или она возьмет под контроль тебя, — равнодушно говорит Роррик. Его взгляд скользит мимо меня, а выражение лица становится убийственным.

— Праймус.

Тирнон кладет руку мне на плечо, и я испытываю слишком большое облегчение, чтобы стряхнуть ее.

— Роррик. — Он не отрывает глаз от сына императора, и легко, ободряюще, сжимает мое плечо.

Роррик не упускает это движение. Уголок его рта приподнимается в ленивой ухмылке.

— Тебе не нужно кого-нибудь запугать? — строго спрашивает Тирнон.

Глаза Роррика встречаются с моими.

— Я думал, что занимаюсь именно этим.

Эти слова звучат почти как поддразнивание, и по какой-то странной причине мне хочется… улыбнуться. Прикусив нижнюю губу, я подавляю это желание.

Глаза Роррика прищуриваются, и в них мелькает то, что я не могу определить. Когда он отрывает взгляд от моего лица, воздух вокруг как будто становится холоднее.

Тирнон и Роррик снова устраивают молчаливое противостояние взглядов, и я переминаюсь с ноги на ногу. Коротко кивнув Тирнону, Роррик поворачивается и уходит по коридору.

За Тирноном стоят два новобранца, наблюдая за происходящим. Он оглядывается через плечо, как будто забыл о их присутствии.

— Спасибо, Дрюсин и Камери, вы свободны.

Я закатываю глаза.

— Я не понимаю, зачем тебе, императору или Роррику нужны новобранцы, которые весь день ходят за вами по пятам.

Он вздыхает.

— Император считает, что это символично. Он также верит, что после целого года, проведенного в постоянной готовности броситься между нами и любой угрозой, преданность империи укореняется в них на всю оставшуюся карьеру.

— Хм. — Может, это и есть моя возможность. Может, я найду новобранца, который не испытывает такой лояльности. И мы сможем сделать это вместе.

— Арвелл?

Я моргаю. Тирнон хмурится.

— Я слышал, ты позволила Орне спровоцировать тебя.

— Да, но мы оба знаем, что после того, как я оказалась здесь, моя способность принимать правильные решения вызывает сомнения.

— Почему ты разговаривала с Рорриком?

— Он загнал меня в угол.

— Я знаю. Почему он так интересуется тобой? — В его голосе слышится подозрение, и мне это не нравится.

— Понятия не имею. Но… мне нужно поговорить с тобой.

Его глаза светлеют, и он кивает.

— В таком случае, пойдем со мной.

***

В квартале Империуса тихо, но Тирнон не задерживается в общей комнате. Вместо этого он ведет меня по длинному коридору и открывает дверь слева.

— Вау. — Мы стоим в отдельной гостиной с камином — я понятия не имею, как он работает так глубоко под землей — и кухней, которой, я подозреваю, Тирнон никогда не пользовался. Вампирам нужно есть, чтобы поддерживать свою силу, но они по-настоящему голодают, только если им не хватает крови.

Любопытство борется с раздражением, и любопытство побеждает. Я позволяю себе побродить, осматривая три отдельные спальни и…

— Выйдем.

Как и Роррик, Тирнон имеет доступ к своему собственному пространству на открытом воздухе. В то время как у Роррика — это лес, который не должен существовать, учитывая, что Лудус находится в центре города, у Тирнона — это ухоженный сад с цветами, посаженными аккуратными рядами.

Тирнон открывает стеклянную дверь. На улице все еще солнечно, но над его дверью установлена та же толстая, защищенная эфиром черепица, что и на арене, отбрасывая длинную тень, которая скрывает от солнца.

Я бы все отдала, чтобы почувствовать лучи солнца на своем лице. А я нахожусь здесь всего несколько недель. Как же должно быть Тирнону?

— Иди, — тихо говорит он. — Я подожду здесь.

Он смотрит на меня так же, как в нашей юности, до того, как мы поцеловались. Со смесью нежности и тоски.

Я не медлю. Несмотря на то, что на земле все еще тает иней, солнце согревает мои щеки. В Сентаре никогда не будет настоящего тепла, которого я жажду — для этого она находится слишком далеко на юге, — но даже в середине июня небо ясное и ярко-голубое.

Я жадно вдыхаю аромат зелени.

— Ты всегда любила солнце, — говорит Тирнон из тени позади меня.

Я поворачиваюсь.

— Ты тоже.

Он с апатией пожимает плечами. Но я помню, в каком ужасе он был, когда больше не мог сидеть на самых высоких ветвях нашего дерева. Когда он больше не мог подставлять лицо солнечным лучам. Осознание того, что он теряет, делало жертву еще более тяжелой.

— Нам нужно поговорить, — говорит Тирнон, жестом предлагая мне сесть на один из стульев за стеклянной дверью. Он оставляет ее открытой, чтобы мы могли хотя бы насладиться прохладным свежим воздухом.

Я сажусь. Лучше покончить с этим поскорее.

— Я могу… общаться мысленно.

Тирнон хмурится.

— Это невозможно.

— Тем не менее.

— Ну, давай. — В его голосе вызов — как это часто бывало в детстве, когда мы подзадоривали друг друга, и каждый новый вызов был отчаяннее предыдущего.

Я сосредотачиваюсь. Как у меня получилось с Рорриком? Это было непреднамеренно. Я словно пыталась просверлить дыру в его черепе и проникнуть в его мысли своим собственным разумом.

Я напрягаюсь, но все, чего добиваюсь, — это головная боль. Выражение лица Тирнона меняется. Это… разочарование?

— Я могу это сделать. Клянусь. У меня получилось с Рорриком.

Его глаза становятся холодными.

— Ты мысленно общалась с Рорриком.

Я хмурюсь, глядя на него. Он же не может ревновать к безжалостному сыну императора? Или может?

Тирнон откидывается на спинку стула.

— Как это произошло?

— Я не знаю. Думаю… Думаю, может быть, Антигрус даровал мне эту силу? Я не знаю, почему. И я не знаю, как. Ты когда-нибудь слышал, чтобы магинари передавали свою магию отмеченным сигилом?

Он качает головой.

— Никогда. Я разберусь в этом, но пока…

— Никому не говорить. Поверь, я знаю.

Мы оба молчим, и внезапно становится неловко. Наверное, мне лучше уйти…

Я встаю, и Тирнон пристально смотрит на меня.

— Расскажи мне, что произошло шесть лет назад, Арвелл.

Я напрягаюсь. Но в глубине души я знала, что это произойдет. Тирнон не собирается отступать. И какая-то крошечная часть меня хочет, чтобы он понял мою боль и ярость.

Я медленно опускаюсь на свое место.

— Мы с Кассией готовились к финальному бою в «Песках». Мы выиграли по два боя в одиночном зачете и решили провести последний раунд в команде. — Я тяжело сглатываю и смотрю ему в глаза. — Мои братья хотели увидеть шахту.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Кассия, морща свои тонкие брови и заплетая белокурые волосы в косу.

— О смерти и деньгах.

— А, как обычно. — Перевязав косу кусочком веревки, она обнимает меня за плечи. — Хочешь, я отвлеку тебя разговорами о наших планах на будущее на севере?

— Да.

Она крепко сжимает меня.

— Пляжи и соленый бриз, морепродукты, которые мы сможем есть в неограниченном количестве, лучшее образование для близнецов.

Для меня в этом не было никаких минусов. Но для нее…

— Ты действительно оставишь своего отца?

Ее глаза опускается.

— Он продолжает настаивать, что я должна уехать и посмотреть мир. Когда мы выиграем эти деньги, наша жизнь изменится, и он сказал, что я не должна делать глупостей, например, оставаться ради него.

Мне тоже не нравится идея оставлять Леона одного.

— Мы убедим его поехать с нами. Близнецы помогут.

— С чем помогут? — Появляется Эврен, а рядом с ним его брат.

Я сердито смотрю на них.

— Как вы сюда попали?

— Все ехали смотреть «Пески». Мы спрятались в задней части тележки с припасами.

Я сжимаю переносицу. Конечно же, они так и сделали.

— Вы должны быть с мамой. — Я не хочу, чтобы они смотрели бои, и они это знают.

— Если ты не разрешаешь нам остаться, можно мы пойдем в шахту? Все остальные идут, — выпаливает Гер. — Можно мы…

Я качаю головой.

— Шахта невероятно опасна.

Всего несколько лет назад один из сыновей императора отправил своих разведчиков на поиски магических ресурсов в шахте. Они быстро нашли жилу кристаллов молнии. Этот раскаленный кристалл славится своей красотой, и некоторые утверждают, что это отколки упавших звезд.

Он также очень взрывоопасен. И император отправляет все найденное на фронт.

Эв тяжело вздыхает, словно ожидал от меня такой реакции, но все же не может сдержать своего разочарования.

Гер хмурится.

— Но…

— Извините, но вы не можете пойти. Через несколько дней мы возьмем вас с собой собирать ягоды. Когда испытания закончатся.

— Ягоды, — презрительно усмехается Гер, демонстрируя щель на месте недавно выпавшего зуба. Я с трудом сдерживаю улыбку.

— Да, ягоды. Разве ты не просил пирог?

— Но…

— Повторяй за мной, — говорю я. — Нам запрещено приближаться к шахте.

— Но почему? — спрашивает Эв. — Все, кого мы знаем, идут туда.

— Нет, это не так. А если так, то они рискуют жизнью. — Я смотрю на их упрямые маленькие лица. Есть только одно решение.

Кассия смотрит мне в глаза, и ее губы кривятся.

— Идите. У вас как раз хватит времени.

— Если я не вернусь…

— Я подожду.

Я беру братьев за руки и веду их прочь от южного входа на арену, через переулки и боковые улочки, пока мы не выходим на пыльную грунтовую дорогу, ведущую обратно к дому. Мимо грохочет повозка, запряженная волами, и я протягиваю монету, убеждая возчика отвезти нас в Торн.

Близнецы всю дорогу капризничают, но я мыслями где-то далеко, готовлюсь к бою.

Император не часто посещает «Пески», предпочитая присутствовать на боях, где гарантированно увидит кровь и смерть. И все же каждый раз, когда я выхожу на его песок, меня охватывает ужас.

Поскольку сейчас середина дня, наша мать спит. Я трясу ее за плечо, чтобы разбудить. Да, она будет полусонная и малоспособная выполнять роль матери. Но это важно. Она знает об опасности шахты.

Она открывает глаза и сонно моргает, глядя на меня.

— Мне нужно, чтобы ты присмотрела за близнецами.

Эврен что-то бормочет, а Герит фыркает и толкает его. Эврен бьет брата кулаком в живот. Начинается драка.

Вздохнув, я выталкиваю их обоих из комнаты и закрываю дверь, игнорируя приглушенное ворчание и крики в коридоре.

— Почему? — Ее голос хриплый.

Потому что ты их мать. Потому что они нуждаются в тебе. Потому что я не могу быть здесь каждую минуту каждого дня.

Усилием воли я держу язык за зубами и сохраняю спокойный голос.

— Потому что их друзья идут в шахту.

В ее глазах мелькает понимание.

— И они хотят с ними.

— Да.

— Тебе нужно идти на работу.

У меня скручивает живот. Она даже не помнит, что сегодня у меня последний бой в «Песках».

— Да.

Возможно, это даже хорошо, что она не помнит. Если мы с Кас выиграем, моя мать разнесет эту новость по всему городу, и мы станем мишенью для всех воров и убийц. Скорее всего, меня ограбят в трех шагах от входа на арену.

— Я присмотрю за ними. Спасибо, что разбудила меня, детка.

Я только киваю и выхожу из комнаты. Герит хмуро смотрит на меня, потирая руку, а Эврен, похоже, смирился с тем, что его мечты о шахте разбились вдребезги. Он уже тянется за книгой.

— Ягоды, — обещаю я. — Пирог. Мне пора. Ведите себя хорошо.

И вот я уже выскакиваю за дверь и бегу обратно к арене, бесполезно поднимая руку в надежде остановить повозку. Но все они уже заняты, проезжают мимо, направляясь туда же, куда и я.

— Я должна была знать, что ей нельзя доверять, — выдавливаю я. Из уголка моего глаза вытекает первая слеза.

У Тирнона на скуле пульсирует мышца.

— Она никогда не была матерью, которую ты заслуживала.

Я пожимаю плечами, отводя взгляд. Любить наркомана — все равно что самому быть наркоманом. Только ты зависим от надежды. Ты постоянно говоришь себе, что на этот раз все будет по-другому. Все наладится. И ты всегда, всегда знаешь, что однажды, когда твой близкий умрет и остынет, после того как зависимость вытянет из него все силы… ты все равно будешь задаваться вопросом, мог ли ты сделать больше? Было ли тебе под силу спасти его — даже несмотря на то, что зависимость вытягивала последние силы и из тебя.

— Арвелл?

Я сглатываю невыносимую боль в горле.

— В «Песках» поединки не должны быть смертельными.

— И все же люди умирают каждый день. Старые распри разгораются с новой силой, а новые вспыхивают, — говорит Тирнон.

— Мы действительно думали, что все будет хорошо. Даже если бы мы не выиграли последнее испытание, у нас не было шансов не выжить. Мы так усердно тренировались. Мы были идеальной командой.

Я возвращаюсь на арену как раз вовремя, покрытая тонкой пленкой пота.

— Где Ти? — Я пробегаюсь взглядом по толпе в поисках широких плеч и мрачного выражение лица.

Кассия качает головой.

— Понятия не имею. Должен быть где-то здесь.

Он бы ни за что не пропустил это. Никогда.

С ним что-то случилось. О боги.

— Арвелл.

Я сдерживаю слезы, когда Кассия хватает меня за плечи и сильно встряхивает.

— Ты поговоришь с ним позже. Я уверена, что с ним все в порядке. Но сейчас ты должна сосредоточиться.

Она права. Я делаю долгий, медленный выдох, и мы входим внутрь, следуя за охранником к месту ожидания.

— Вот и все, Велл, — шепчет Кассия, пока мы ждем, битва перед нами заканчивается победными криками, а их противники бросают свои мечи. — После этого все будет по-другому.

— Ваша очередь, — говорит охранник, я беру Кассию за руку и сжимаю ее.

Мы вместе выходим на арену. С другой стороны появляются наши соперницы.

Первая девушка выше нас с Кас, но меня беспокоит не ее рост, а ее телосложение. Ее жилет без рукавов подчеркивает объемные бицепсы и плечи.

Скорость. Скорость и мастерство. Вот от чего все будет зависеть.

Вдали раздается глухой удар, и земля вздрагивает под нашими ногами. Я хмурюсь, но Кас ругается, ее голос низкий и грубый.

Я смотрю в том же направлении.

Черт.

Мы знаем вторую девушку. Галия Волкер. И, судя по улыбке, медленно расплывающейся по ее лицу, она использовала влияние своего отца, чтобы выйти на арену именно в этом бою.

— Финтон не стоил этого, — бормочет Кас.

— Это мягко сказано.

Галия была в бешенстве, что ее бывший любовник несколько лет назад ушел к Кас. Кас рассталась с ним через несколько месяцев, недовольная тем, что он считал себя вправе распоряжаться ее временем. Но Галия на протяжении многих лет давала понять, что не забыла, кого выбрал Финтон после их разрыва.

— Какая-то часть меня знала уже тогда. Я никогда не испытывала такого ужаса. Он… поглотил меня. А Кас… Я не знаю, что произошло, Ти, она просто вдруг начала спотыкаться на ровном месте.

Глаза Тирнона вспыхивают, и я понимаю, что назвала его Ти. Я слишком устала, чтобы заботиться об этом.

— Я до сих пор вижу это каждый раз, когда закрываю глаза. Галия бросилась прямо на Кас. Девушка, с которой я дралась… боги, я даже не помню ее имени. Она была сильной, а я была рассеянной. Я неудачно приземлилась на лодыжку и чуть не лишилась головы.

Клинок был так близко, что я слышала, как он просвистел в дюйме от моей шеи.

— Я действовала недостаточно быстро и мне понадобилось слишком много времени, чтобы заставить ее бросить меч. А тем временем Кассия сражалась с Галией. В моих кошмарах я бегу. Бегу по арене и время словно замедляется, когда Галия вонзает свой меч в мою лучшую подругу.

Пустые глаза, алый песок, отчаянные крики Леона.

— Все думают, что я убила Галию Волкер. Честно говоря, я бы хотела, чтобы это было так. Но Кассия сама перерезала ей сонную артерию. Волкер была мертва еще до того, как я отрубила ей голову. — Я слышу ужас в своем голосе. Тирнон открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же захлопывает его. — Я пыталась вернуть Кассию к жизни. Звала целителя. Но я знала, что надежды нет. Она умерла через несколько мгновений.

Кто-то протягивает мне мешочек с монетами. Когда я не беру его, они вешают его мне на шею. Люди кричат. Но не от ужаса. Они празднуют. Поздравляют меня.

Потому что я выжила.

И, боги, лучше бы этого не произошло.

Я игнорирую их и беру руку Кас в свою. Она уже остывает. Как она может остывать?

Леон что-то бормочет. Это похоже на другой язык. Он молится своей богине. Но даже она не может контролировать смерть.

— Арвелл.

Герит внезапно появляется рядом со мной, слезы текут по его лицу, когда он смотрит на Кас.

— Нет, нет, нет.

Мой разум не может осознать, почему он здесь, поэтому я снова перевожу взгляд на Кас. Часть меня все еще надеется, что она откроет глаза.

— Велл. Велл, это важно. Велл!

Бац!

Моя щека внезапно вспыхивает от боли. Я смотрю на Герита, и он снова замахивается, чтобы ударить с другой стороны. Его нижняя губа дрожит. Как он сюда попал? Я отвезла их домой. Где…

— Мы пошли в шахту.

Мой взгляд устремляется к дыму вдали, и туман в голове немного рассеивается.

— Нет.

— Эврен был ближе к входу. Ближе, чем я.

Тирнон закрывает глаза.

— Боги. Велл…

— Я еще не закончила, — шиплю я дрожащим голосом. Я столько раз представляла себе этот момент. Представляла, как рассказываю ему, что именно произошло в день, когда он оставил меня. Как моя жизнь превратилась в руины.

— Эврен был на грани смерти. Его легкие были серьезно повреждены. Но он выжил, и мы все равно собирались поехать на север, как только его состояние стабилизируется. Я собиралась отвезти его к целителям в Несонию.

— Но ты не поехала.

— Нет. Моя мать по глупости рассказала своему брату о моем выигрыше. Он вломился в мою комнату и забрал деньги, пока я с Эвреном была у целителей. Через три дня наша мать покончила с собой. В записке она написала, что не может жить с тем, что натворила. Позволить Эврену получить такие тяжелые травмы, а потом смотреть, как ее брат забирает мой выигрыш… для нее это оказалась слишком.

— Значит, ты все это время была одна.

— Я не одна. У меня есть Эврен и Герит.

Его губы сжимаются, но он резко кивает мне.

— Расскажи мне, как ты оказалась здесь.

Я открываю рот, но горло сжимается, и место на шее начинает гореть от жгучей боли. Я не могу сказать ему, что я здесь, чтобы убить императора. Моя сделка с Браном не позволяет мне говорить об этом.

— Вампирские узы. — Взгляд Тирнона опускается на мою шею, и он поднимается на ноги с грубым проклятием. — Ты не должна была идти на это.

— Ты их видишь?

— Только вампиры могут, и только когда она вспыхивает. Мне следовало быть более внимательным, может быть, я заметил бы раньше.

Когда я не отвечаю, он подходит на шаг ближе.

— Где твои братья, Арвелл?

Я напрягаюсь, но слова не выходят, а боль становится настолько острой, что начинает жечь глаза.

Он приседает передо мной и берет за руки.

— Значит, их кто-то похитил. Тебе не нужно говорить мне, кто. Просто скажи, где они.

— Несония. — Это слово приносит облегчение.

— Потому что Эврен нуждается в исцелении.

У меня перед глазами мелькает багровое лицо моего брата, он хватает ртом воздух.

— У меня не было выбора.

— Теперь есть. Я вытащу тебя отсюда. Сегодня ночью.

Мое сердце замирает, но я качаю головой.

— Ты не можешь.

Его большие руки сжимают мои.

— Я могу и я это сделаю. Я найду твоих братьев и сам позабочусь о том, чтобы Эврен выздоровел.

За его спиной заходит солнце, и впервые за много дней во мне зарождается надежда. В соответствии с моей клятвой, данной Брану, я должна убить императора после того, как выиграю третий бой — последнее испытание.

Но если я никогда не сделаю этого…

Возможно, мне не придется убивать императора.

Тирнон все еще смотрит на меня.

— Я думаю, ты не понимаешь, насколько опасен Роррик. Тот факт, что ты можешь читать мысли, в лучшем случае вызывает любопытство, а в худшем — может стать смертным приговором. В тот момент, когда он узнал, на что ты способна, он стал угрозой самому твоему существованию.

Я прикусываю нижнюю губу, ощущая всю тяжесть этой новой силы.

— Это такая редкость?

Он резко кивает.

— И последнее, что тебе нужно, — это еще больше внимания императора.

Высвободив руки, я поднимаюсь.

— Мы не можем допустить, чтобы Эльва узнала, что я покинула Лудус, пока у нее мои братья. Им нужно сбежать как можно скорее. Я возьму с собой зеркало и предупрежу их утром.

Мои братья умны, и я знаю, что они будут искать возможность. К настоящему времени Эльва, вероятно, уже прониклась ложным чувством безопасности. Это опасно, но это также наш лучший вариант.

Тирнон наблюдает за мной, его глаза темнеют. Я киваю в знак согласия, и напряжение покидает его лицо.

Когда я нахожусь с ним наедине, вдали от других, во мне пробуждаются самые разные воспоминания. Воспоминания о том, как нежно он прикасался ко мне. О том, как он помогал мне спускаться с ветвей нашего дуба, и его руки сжимались на долгое мгновение, прежде чем он отпускал меня. О том, как он хмурился на Каррика и других мальчиков, которые слишком долго занимали мое внимание.

Когда мы стали старше, мои некогда невинные прикосновения стали заставлять его краснеть. А когда он убирал мои волосы с лица, мое сердце замирало. Его взгляд неизменно опускался на мои губы и задерживался на них.

Напряжение пронизывало все наши взаимодействия, даже когда я говорила себе, что то, чего мы хотели, то, чего мы оба жаждали, никогда не произойдет.

Пока это не случилось.

Тирнон прижимает меня к себе. Преследуют ли его эти воспоминания так же, как преследуют меня? Думает ли он сейчас о нашем прошлом?

Его нос прижимается к моему, и я вдыхаю его мужской запах. Медленно, нежно, его большой палец гладит мою скулу, и его губы прикасаются к моим в безмолвной просьбе.

Я вздыхаю, мои конечности наливаются тяжестью. Тирнон, не колеблясь, целует меня крепче, пока наши губы не сливаются воедино, как это было всегда. Мое сердце замирает, и я сжимаю руками его тунику, притягивая ближе. Прошло так много времени.

Я провожу языком между его клыками, которые выдвинулись настолько, что этот поцелуй становится опасным. От резкого прикосновения к языку у меня перехватывает дыхание, боль острая и мимолетная. Поцелуй вампира требует определенного мастерства, а я потеряла навык. Язык Тирнона ласкает мой, мгновенно зализывая крошечную ранку, и я дрожу от чистого желания.

Он издает хриплый звук, его руки притягивают меня еще ближе.

У меня внутри все сжимается. Боги, как я скучала по этому. Как я скучала по нему.

Его поцелуй становится нежным, его вздох полон желания. Когда он поднимает голову, в его глазах такая глубокая, невыразимая печаль, что я обнимаю ладонью его за щеку. Он пытается улыбнуться, сжимая мою руку.

— Нам нужно идти.

Я не могу ответить из-за комка в горле. Поэтому я киваю, позволяя ему отвести меня обратно в мою комнату, где я беру свою сумку, оружие, кошелек с монетами и зеркало.

Следуя за Тирноном, я с интересом наблюдаю, как он направляется в одну из спален в своих покоях, где прислоняется к щели в стене. Стена медленно открывается, и я поднимаю бровь.

— Ты знаешь Джораха?

Отпустив мою руку, он жестом приглашает меня войти в темный коридор.

— Кто такой Джорах?

Я изучаю выражение его лица, но в нем нет и намека на мужчину, который только что прикасался ко мне с такой заботой.

— Неважно.

Пока мы идем по длинному коридору, повисает неловкое молчание. По крайней мере, для меня оно неловкое. Я не знаю, что он думает обо всем, что я ему только что рассказала. И не хочу знать.

Лжец.

Я отгоняю тихий голос в голове и ускоряю шаг. Вокруг царит зловещая тишина, лишь несколько эфирных ламп освещают путь. Коридор невероятно узкий, и в некоторых местах нам приходится поворачиваться боком, чтобы пройти. Стены выложены старым, сухим камнем, местами потрескавшимся, и, клянусь, я слышу тихий шепот голосов.

Если бы я была одна, я бы сошла с ума от страха. Присутствие Тирнона помогает держать себя в руках. Если что-то нападет на нас, я оставлю его разбираться и убегу со всех ног.

Тот поцелуй… Я знаю, что это был за поцелуй.

Это было прощание. Горечь наполняет мой рот. По крайней мере, на этот раз я знаю, что расставание приближается. По крайней мере, это не будет шоком, болью, которая никогда не покидает меня. По крайней мере, я не буду обманывать себя, воображая, что все это временно и я увижу его снова.

Возможно, несколько раз в год Тирнон будет заново переживать этот поцелуй и думать обо мне. Но он все равно будет жить дальше, со своими друзьями, со своей жизнью и со своей ролью Праймуса при императоре, ответственном за страдания стольких людей.

Рассказав ему обо всем, что со мной произошло, я заново пережила те мрачные дни. И эти воспоминания вновь разожгли огонь моей ярости.

Мы молчим.

Раньше мы часами проводили время в тишине. В счастливой тишине. В комфортной тишине. В той тишине, которая бывает между двумя людьми, когда им не нужно делиться своими мыслями, потому что каждый знает их досконально.

По крайней мере, я думала, что у нас было именно такое молчание.

— Я не хотел уходить от тебя, — говорит Тирнон, внезапно останавливаясь в нескольких шагах от меня.

Я на долгое мгновение позволяю его словам повиснуть в воздухе.

— Тогда почему ты сделал это?

Он не отвечает.

Мой смех пропитан болью.

— Забудь.

Он издает грубый, нетерпеливый звук, и я почти уверена, что сейчас это произойдет. Он извинится. Расскажет, почему ушел. Объяснит хоть что-то.

Вместо этого он вздыхает, шагает вперед в полумрак и нажимает на какое-то скрытое устройство в стене.

Разочарование борется с яростью. Я выбираю ярость, прохожу мимо него и выхожу на прохладный, свежий воздух.

Холод приятно ощущается на моей разгоряченной коже. Я вдыхаю его полной грудью и отворачиваюсь, избегая взгляда Тирнона, который ведет меня на улицу.

Мир вдруг кажется слишком большим после столь долгого пребывания в Лудусе или на арене. Даже для посещения императорского дворца, мы пользовались подземными туннелями.

В отличие от Торна, в этой части города нет инсул. Богатым людям не приходит в голову жить в квартирах, и я не могу удержаться от восхищения, когда мы проходим мимо обширных поместий, шикарных особняков и закрытых вилл.

Вот что на самом деле дает богатство. Пространство.

— Это дома императора? — спрашиваю я.

Тирнон качает головой.

— В основном они принадлежат Совету вампиров, Синдикату отмеченных сигилами и их родственникам.

— Здесь так тихо. — Это еще одна вещь, которую дает богатство. Покой.

— Нам повезло. Многие гвардейцы, которые обычно патрулируют этот район, были вызваны на ассамблею. Тиберий Котта пытается склонить хранителей сигилов проголосовать за его реформы.

Перед глазами появляется лицо Тиберия, его глаза, окруженные морщинками, когда он рассказывал о своем детстве в Торне. Надеюсь, однажды у меня будет возможность поблагодарить его за парму, которая спасла мне жизнь на арене.

— Какие реформы?

Тирнон бросает на меня взгляд, но я прищуриваюсь в ответ. Сейчас я готова отвлечься на что угодно.

— Он пытается заручиться поддержкой обычных людей. Он хочет, чтобы они получили право голоса.

Я смотрю на него в изумлении. Много лет назад, задолго до рождения моей матери, каждый гражданин империи имел право голоса. Затем, без предупреждения, это право было отнято. Вот в чем особенность прав — ты не осознаешь, что считаешь их само собой разумеющимися, пока однажды не просыпаешься и понимаешь, что они больше не являются правом. Они становятся привилегией, предназначенной для других людей.

— Ты думаешь, это произойдет?

Он пренебрежительно пожимает широкими плечами.

— Предполагается, что Синдикат отмеченных сигилами и Совет вампиров должны представлять интересы народа, включая обычных людей. Сомневаюсь, что они поддержат попытку Котты урезать их власть в какой-либо форме. К тому же император лишил обычных людей права голоса в наказание за попытку восстания. Маловероятно, что он вернет им это право, даже если Синдикат проголосует за то, чтобы довести законопроект до его сведения.

Он прав. Реформы Тиберия, скорее всего, носят символический характер. И все же, впервые я чувствую проблеск надежды для этой империи. Приятно осознавать, что такие люди, как Тиберий Котта, борются за лучшее, более справедливое существование для самых бесправных из нас. Даже если меня здесь не будет, чтобы это увидеть.

— Ты знал, что он стал моим покровителем? — шепчу я.

Тирнон бросает на меня резкий взгляд.

— Правда?

— Моя тренировочная парма разлетелась бы на куски, когда я сражалась с Максимусом. Парма Тиберия спасла мне жизнь. И он подарил мне новый меч.

Я замолкаю, когда мы идем по самым богатым кварталам города, оба закутанные в плотные плащи, а Тирнон использует свои обостренные чувства, чтобы мы не пересеклись с городскими стражами.

Каждый раз, когда мы останавливаемся, чтобы пропустить их, я вдыхаю аромат зелени, исходящий от огромных деревьев, растущих вдоль каждой улицы. Я любуюсь цветами, представляя, как они выглядят днем. Статуи богов на каждом углу дают понять, в каких кварталах живут вампиры, а в каких — отмеченные сигилами.

— Должно быть, Торн шокировал тебя после такой роскоши, — бормочу я, когда Тирнон жестом показывает, что можно продолжить путь. — Поэтому ты решил сбежать? Ты хотел посмотреть, как живут самые бедные из нас? Или это была какая-то форма протеста против твоего отца?

Он рассказывал мне, что его отец был богатым торговцем, поглощенным делами, и редко присутствовал в жизни своего сына. Иногда Тирнон приходил ко мне с опущенными плечами и отсутствующим взглядом. В такие дни я знала, что его отец проявил интерес и нашел своего сына недостойным.

Однажды, когда я плакала из-за того, что у меня нет отца, и из-за того, что моя мать не могла рассказать мне, кто он, Тирнон нежно вытер слезы с моих щек и сказал, что лучше вообще не иметь отца, чем иметь такого, который сожалеет о твоем существовании. Он находил утешение в своем брате, пока и эти отношения не испортились.

Тирнон смотрит прямо перед собой.

— Я не буду обсуждать это с тобой.

Из меня вырывается издевательский смешок.

— Конечно, не будешь. Это потребовало бы честности, а мы оба знаем, что ты на это не способен. — Мы находимся недалеко от городских стен, но я едва могу их разглядеть сквозь пелену слез. Я моргаю, чтобы избавиться от нее.

Я просто устала. Устала и испытываю облегчение. Все закончилось. Я отправляюсь к своим братьям. И я больше никогда не увижу Тирнона.

Городские стены, как известно, хорошо охраняются, но я должна была догадаться, что у него есть план. Он тихо свистит, когда мы приближаемся, и я натягиваю капюшон плаща, когда появляется один из гвардейцев.

— За твое молчание, — шепчет Тирнон, протягивая ему кошелек с монетами.

Взгляд гвардейца устремляется ко мне, и Тирнон напрягается. Мужчина тут же отводит взгляд.

— Приятно иметь с вами дело, — говорит он, взвешивая монеты движением запястья. — Меня зовут Рионан, если вам когда-нибудь понадобится что-нибудь еще.

Тирнон сдержанно кивает ему.

— Спасибо.

В глазах Рионана мелькает удивление.

— Не за что.

Рионан снова исчезает в тени стены, а Тирнон протягивает мне мешочек с монетами. Хотелось бы швырнуть их ему в лицо, но я не идиотка. Я не знаю, как долго нам с братьями придется скрываться, прежде чем император наконец потеряет интерес к пропавшему гладиатору.

— Отправляйся на север, — говорит он. — Если твоим братьям не удастся сбежать утром, я пошлю весточку, когда узнаю, где они.

— Спасибо. Еще кое-что…

— Леон. Я знаю. Его я тоже вытащу.

Мои плечи расслабляются. Леон скажет Тирнону, что это Бран связал меня узами. И я знаю, что Тирнон позаботится о том, чтобы Бран не смог выйти на связь с Эльвой, пока я не воссоединюсь с Эвреном и Геритом.

Я жду с нетерпением. Медленно до меня доходит. Он не собирается извиняться. Не собирается ничего объяснять. Это действительно конец.

Его глаза встречаются с моими. Они пустые и холодные.

Бросив последний взгляд на мужчину, разбившего мое сердце, я собираю остатки своего растерзанного достоинства и выхожу за городские стены.

Мучительная боль пронзает мою шею, и я с криком падаю на колени.