Мы те, кто умрет

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Кентавры.

Император нашел кентавров.

Конечно, я слышала слухи. Слухи о магинари, которых императорские гвардейцы выслеживают и увозят в его тюрьмы. Слухи о том, как император почти уничтожил их популяцию в Сентаре, и существа либо бежали, либо истекали кровью и умирали на его аренах. И слухи о том, как он вторгается на завоеванные земли и захватывает магинари.

Но ничто не могло подготовить меня к виду кентавра, его торсу, скользкому от пота, и напряженному мускулистому телу, закованному в цепи. Четыре сильные, поджарые ноги заканчиваются копытами, гладкая, коричневая шерсть плавно переходит в загорелую кожу верхней части тела.

Кровь окрашивает его бороду и шею, капая изо рта, когда он оскаливает зубы. На плечах серебряные браслеты, чтобы он не мог использовать даже каплю силы. Тем не менее, он держит голову высоко, темно-синие глаза ищут императора, на лице которого играет мерзкая ухмылка, заметная даже на таком расстоянии.

— Почему?

Я не осознаю, что говорю вслух, пока Мейва не наклоняется ко мне, и ее голос звучит глухо.

— Кентавры уже много лет сражаются за Зеварис, не давая императору продвинуться на север. Когда их берут в плен, привозят сюда.

Четверо охранников выходят на арену. Один из них взмахивает рукой, и цепи кентавра падают.

Охранники вооружены. Кентавр — нет. Он оказывает достойное сопротивление, опуская острые копыта на ногу особо злобного нападающего, а затем пинает его копытом прямо в живот. Но остальные, воспользовавшись тем, что он отвлекся, целятся в его беззащитную спину.

Охранники могут использовать свои силы. Это не сражение, это бойня. Но я заставляю себя смотреть, даже когда кровь закипает в моих венах.

Наконец, поверженный кентавр оказывается лежащим на песке. Выражение его лица потерянное, но глаза полны вызова. На арене воцаряется тишина, когда император встает. Он протягивает руку, и я знаю, что произойдет, еще до того, как он повернет большой палец.

Один взмах меча, и голова кентавра отделяется от тела.

Из Мейвы вырывается сдавленный звук, ее лицо морщится, щеки внезапно становятся мокрыми. Я сглатываю комок в горле и оглядываюсь по сторонам.

Охранник, стоящий в проходе рядом с нами, прислонился к каменной колонне и мрачно смотрит на Мейву. Меня охватывает страх, и я безжалостно сжимаю ее руку.

— Перестань плакать.

Она бросает на меня взгляд, полный шока и укора, у нее перехватывает дыхание.

Я сжимаю ее еще сильнее.

— Перестань.

Она пытается выдернуть руку, глаза сверкают.

— Тебе что, все равно? — шипит она. — Ты такая… холодная. Жизнь действительно так мало значит для тебя?

Обвинение больно ранит. Но не должно. Я действительно холодная.

Наклонившись ближе, я понижаю голос до едва слышного шепота.

— Ты хочешь, чтобы тебя арестовали, Мейва? Ты хочешь стать следующей, кого убьют ради развлечения? Вытри свое гребаное лицо.

Я отпускаю ее руку, и Мейва оглядывается, замечая наблюдающего за ней охранника. Она смахивает слезы, придает своему лицу выражение, которое можно принять за скуку, и переводит взгляд на арену.

Я снова смотрю на красный песок. Горло горит, грудь сдавливает так, что я едва могу дышать.

Император выходит из своей ложи. Это наш сигнал. Мы наконец-то можем уйти. Я быстро вскакиваю на ноги и начинаю пробираться мимо тех, кто не слишком торопится вернуться в Лудус.

Тирнон стоит наверху нашего сектора, его глаза безошибочно находят мои. Я отвожу взгляд и спускаюсь по ступенькам, все мое тело горит.

Я должна тренироваться. Потому что всего через несколько недель я снова выйду на арену. И я не хочу стать жертвой бойни, как тот кентавр.

***

Тирнон стоит перед мной, на его губах застыла кривая улыбка. С тех пор, как мы познакомились, он, кажется, вырос на целый фут, стал высоким и худощавым. Но его широкие плечи намекают на то, каким мужчиной он станет. Он протягивает руку, в ладони у него три пуговицы.

Он больше не срывает их со своей одежды, но все еще приносит с собой. Это стало чем-то вроде шутки между нами. Шутки, которая иногда становилась единственной причиной, по которой моя семья ложилась спать с полным желудком.

Я глубоко вздыхаю.

— Мне не нужно твое золото.

Улыбка Тирнона исчезает, в его глаза появляется обида.

— Я не понимаю. Что я сделал?

Мое сердце сжимается. Он думает, что я больше не хочу дружить с ним. Но это не может быть дальше от истины.

— Ты ничего не сделал.

Резкий кивок. Он уже отворачивается.

Я хватаю его за руку.

— Подожди.

— Зачем? Ты только что сказала, что больше не хочешь видеть меня.

Я хмурюсь. Иногда Тирнон бывает таким уверенным в себе — почти высокомерным. А иногда, как сейчас, он становится странно уязвимым, как будто постоянно ожидает, что я его отвергну.

— Я сказала, что больше не хочу твоего золота. Мы друзья, Ти… по крайней мере, пока ты этого хочешь. А друзья не платят друг другу за то, чтобы проводить время вместе.

На его лице отражается целая гамма эмоций. Облегчение, триумф и, наконец, беспокойство.

— Но тебе оно нужно. Твоя семья…

— Позволь мне самой позаботиться о них.

Мое внимание привлекает какое-то движение, и я киваю в сторону нашего дерева, где Кассия переминается с ноги на ногу, ожидая нас.

— Ты сказал, что хочешь с ней познакомиться. Не передумал?

Его мальчишеская улыбка наполнена таким теплом, как будто он сам — солнце.

— Да. Я хочу познакомиться со всеми, кто важен для тебя. Ты же знаешь.

***

Другие гладиаторы узнали, что я каждый день тренируюсь с Империусом перед обычными тренировками. Праймус не особо это скрывал, и он по-прежнему заставляет меня сидеть с ними за обедом после моих занятий с Леоном. Когда я пытаюсь сесть в другом месте, он просто сердито смотрит на меня и указывает на дверь.

— Ты можешь уйти отсюда в любое время.

Я бы так и сделала, если бы, блядь, могла.

— Раздвигаешь ноги для Империуса? — насмехается Балдрик, когда Тирнон настаивает, чтобы я сидела с ними за обедом. — Это не поможет тебе остаться в живых, сука.

Тирнон медленно поворачивает голову. В столовой воцаряется тишина. Балдрик бледнеет, но бросает на меня еще один ядовитый взгляд, прежде чем оставить свою тарелку у двери и удалиться.

Уже нескольких дней меня мучают сны и воспоминания о моем прошлом с Тирноном. Прошлой ночью мне приснился день, когда я сказала ему, что больше не хочу его пуговицы.

Тирнон просто нашел способы обойти мое решение никогда не брать у него золото. Снова и снова он пробирался в наш дом, набивая нашу кухню едой и обеспечивая нас одеждой даже на самые холодные зимы.

До того, как я приехала сюда, я затолкала эти воспоминания подальше, туда, где они больше не могли причинять мне боль. Теперь каждый раз, когда я вижу его, на меня накатывают те же воспоминания.

Не успеваю я опомниться, как наступает утро перед моим вторым испытанием. По Лудусу ползут слухи о том, что нас ждет дальше.

— Львы, — говорит Толва, уверенно кивая головой. Ее койка находится рядом с моей, и она храпит так громко, что несколько других женщин в нашей казарме пригрозили, что заставят ее спать в коридоре.

— Львы — это для преступников и предателей империи, — фыркает Сисенна. Это та женщина, которая смеялась надо мной за то, что я не смогла поднять скутум в первый день тренировок. — Император не стал бы тратить наше второе испытание на львов.

От этой мысли у меня скручивает живот, и я оставляю их спорить, направившись в тренировочный зал. Там по меньшей мере тридцать империумов, занимающихся рукопашным боем.

Тирнона, Нерис и Мики нигде не видно.

Луциус стоит у одного из каменных фонтанов и брызгает водой на свое узкое, изможденное лицо.

— Где они? — спрашиваю я.

Его серебряная полукорона поблескивает, когда он поворачивается и смотрит на меня.

— Почему ты думаешь, что имеешь право знать об этом? Приступай к тренировке.

Покачав головой, я занимаю свое место на мате. Он подходит ко мне.

— Хочешь что-то сказать?

— Ничего. — Мой тон нарочито спокойный, и он ухмыляется мне.

Я поднимаю бровь. Он занимает позицию.

Как обычно, я оказываюсь в синяках и ссадинах, снова и снова падая на мат. Но Луциус отдает сильное предпочтение удару справа, и я жду своего шанса.

Наконец, я бью, отвлекая его ударом левым коленом в живот. Когда он качает головой, пытаясь ударить меня, я уворачиваюсь, занося левую ногу за его правую лодыжку и, крутанувшись, толкаю в плечо сжатым кулаком.

Луциус с глухим стуком падает на мат.

— Да! — восклицаю я.

Он поднимается на ноги, в его глазах появляется легкое веселье.

— Используешь любую возможность, чтобы победить, да?

— Совершенно верно.

Я замечаю, как некоторые закатывают глаза, но несколько империумов прячут улыбки.

— Ты, похоже, стареешь и становишься медлительным, — говорит один из них Луциусу, который качает головой.

— Иди остынь, — говорит он мне.

Я растягиваю мышцы, пока империумы продолжают тренировку. Если я поспешу, у меня будет достаточно времени, чтобы взять зеркало и поговорить с Эвреном и Геритом перед тренировкой с Леоном.

В коридоре тихо, когда я возвращаюсь в квартал гладиаторов.

— Арвелл.

Мое сердце подскакивает к горлу и замирает там, когда справа от меня появляется Бран. Сегодня он одет в белое, и, может, это мелочно с моей стороны, но мне нравится, как этот цвет придает его коже почти желтый оттенок.

Я демонстративно оглядываю коридор, взмахивая рукой в сторону квартала гладиаторов.

— Я думала, тебе нельзя здесь находиться.

— Специальное разрешение, — отвечает он. — Ты готова к завтрашнему дню?

— Да.

Бран, кажется, ждет, что я его успокою. Когда я этого не делаю, он качает головой.

— Завтра все будет иначе. Ваши силы не будут ограничивать. — Его взгляд скользит к моему сигилу. — То немногое, что у тебя есть.

Отлично. Возможно, я смогу погасить эфирную лампу на арене. Может быть, я смогу использовать свою силу, чтобы бросить немного песка в лицо моему противнику.

Между тем, если моего противника тоже не будут ограничивать, я, скорее всего, погибну.

Я бы предпочла не знать об этом.

— Что еще ты можешь мне сказать?

Его губы кривятся.

— Император держит свои планы в секрете. Но у меня есть некоторая информация о третьем испытании, если ты доживешь до него.

— И?

— Я сообщу тебе, если ты переживешь второе испытание.

Я понижаю голос до едва слышного шепота.

— Можно было бы предположить, что тот, кто хочет, чтобы я убила императора, сделает все возможное, чтобы я выжила.

Он отмахивается от меня.

— Праймус. Ты сблизилась с ним.

— Как ты и планировал.

Бран просто улыбается. Молчаливое признание того, что он знал, кем был для меня Тирнон.

— Ты видела, чтобы он с кем-то встречался?

— Он постоянно с кем-то встречается.

Бран наклоняется ближе.

— Он разговаривал с Рорриком?

Странное, холодное ощущение охватывает мой затылок.

— Нет.

— Ты уверена?

— Нет. Я вижу Праймуса всего несколько часов в день. Как я могу быть уверена?

— Есть что-нибудь еще, о чем ты должна мне рассказать?

— Белый тебе не идет. Ты похож на труп.

Глаза Брана округляются, и на его щеках появляются два розовых пятна. Его рука дергается, как будто он сдерживается, чтобы не ударить меня.

— Помни, завтра ты будешь сражаться не только за свою жизнь, — резко говорит он. — Но и за жизнь своего брата.

Он уходит. Я смотрю ему вслед. В нем есть что-то… необычное. Тот отстраненный, холодный вампир, которого я встретила в первый раз, никогда бы не подошел так близко к тому, чтобы наброситься на меня.

***

Леон разговаривает с Альбионом, когда я прихожу в тренировочный зал перед своим испытанием на следующее утро. Альбион выглядит уставшим и опустошенным, а выражение лица Леона еще более суровое, чем обычно.

Я наклоняюсь и беру тренировочный меч.

— Что случилось?

— Сегодня утром нашли еще одного мертвого гладиатора, — говорит Леон. — Ее звали Сошаль.

Подруга Толвы. Все внутри обрывается. Пропала женщина. Женщина, которая спала в одной казарме со мной, а я даже не заметила.

Альбион проводит рукой по лицу.

— С этим нужно что-то делать.

Леон просто берет щит и протягивает его мне.

— Разогрейся перед испытанием.

Я проклинаю его, пока наматываю круги. Я стараюсь, Кас, но твой отец стал еще более упрямым, чем раньше.

Уже после первых кругов у меня начинает болеть рука, в которой я держу щит, но я сосредотачиваюсь на том, чтобы понаблюдать за разминкой остальных. Моя выносливость постепенно возвращается. Хотя моя рука все еще дрожит, когда я держу парму, я получаю удовольствие от первой половины спринта.

Через час я снова иду по длинному коридору между Лудусом и ареной, с сердцем, застрявшим в горле.

Балдрик и Эстер идут прямо за мной, но я отказываюсь оборачиваться.

— Надеюсь, мне выдастся шанс сразиться с тобой, — говорит Эстер, намеренно наступая мне на пятки. — Император, вероятно, окажет мне милость за то, что я быстро убью тебя.

— Тихо, — приказывает один из охранников. К сожалению, Эстер достаточно умна, чтобы закрыть рот.

Нас направляют в одну из небольших комнат ожидания под ареной. Что бы император ни приготовил для нас сегодня, он хочет, чтобы это стало сюрпризом.

Даже отсюда мы слышим рев толпы.

Но ревет не только толпа.

— Это… львы? — спрашивает Кейсо.

Симфония криков прорезает шум. Пронзительных и полных боли. Крики умирающих.

Я замечаю улыбку Эстер, и мне требуется вся моя сила воли, чтобы не вонзить ей меч в горло.

— Это мантикора, — говорит она. — Особое угощение для тех, кто отказывается склониться перед императором. — Улыбка становится еще шире, когда ее глаза встречаются с моими. — Не могу дождаться, когда услышу твои крики.

— Прекрати уже, — бормочет Мейва, и Эстер переводит свой полный ненависти взгляд на нее. Ее глаза загораются, и я знаю, почему.

Темные круги под глазами резко выделяются на бледном лице Мейвы. Ее скулы заострились, щеки ввалились, как будто она перестала есть. Она выглядит так, будто один удар меча свалит ее с ног.

Меня пронзает чувство вины. После нашей резкой перепалки на днях мы в основном избегали друг друга. По крайней мере, я избегала ее. Каждый раз, когда я думала о том, чтобы подойти к ней, я вспоминала обиженное выражение в ее глазах и сдерживаемое отвращение в голосе.

Ты такая… холодная. Неужели жизнь действительно так мало значит для тебя?

Толва сидит в углу комнаты, скрестив руки на груди и опустив голову. Грейдон сидит рядом с ней и что-то шепчет на ухо. Он высокий, широкоплечий, с темной бородой, которую аккуратно подстригает. В уголках его глаз разбегаются морщинки смеха, хотя я никогда не видела, чтобы он улыбался.

Эстер обращает свое ядовитое внимание на Толву, а Грейдон прищурившись, смотрит на нее.

Появляется охранник.

— Эстер Волкер и Турран Пинариус.

Турран может и вампир, но он молод — и с этими наручниками на запястьях он так же слаб и бессилен, как и мы. Его губы сжимаются в мрачную линию, он сглатывает, выходя вслед за Эстер из комнаты.

— Мертвый вампир идет, — кричит ему вслед Балдрик, и лицо Мейвы становится еще бледнее.

Я не должна отвлекаться на проблемы Мейвы. У меня и своих хватает.

И все же…

Она только что защитила меня перед Эстер. Мейва часто так поступает, хотя я знаю, что она не ожидает от меня того же в ответ.

— Ты не спишь, — шепчу я.

Она пожимает плечами.

— Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу преступников, которых заставляют сражаться. Я вижу того кентавра…

— Ты никогда раньше не видела, как развлекается император? Я думала, твой отец…

— Он никогда не приводил меня сюда. Ему было слишком стыдно. — Она касается своего сигила.

— Думаю, это было к лучшему.

— Наверное. — Она смотрит на меня, и на ее лице мелькает что-то, что я не могу определить. Наклонившись ближе, она понижает голос до шепота. — Я провела небольшое расследование. Я знаю, где держат кентавров. И других магинари, которых император посадил в клетки.

— Где?

Она опускает взгляд на свои ноги. А потом кивает головой, когда я не сразу понимаю.

О.

Под нами. В недрах арены.

Я закрываю глаза.

— Пожалуйста, скажи, что ты не собираешься совершить какую-нибудь глупость.

Когда я открываю глаза, ее бледное, потрясенное выражение лица говорит мне, что она не просто думает об этом. Она активно строит планы.

— Мне нужна твоя помощь, — говорит она.

Я взрываюсь смехом, и несколько гладиаторов поворачиваются в нашу сторону.

— Ты хочешь умереть? Тогда ты сама по себе.

Ее лицо бледнеет, но я уже ухожу.

— Мейва Вирния и Кассиус Русо, — кричит охранник.

Я резко оборачиваюсь, в моей голове звучат последние слова, сказанные ей.

— Мейва.

Она поворачивает голову, ее глаза мокрые. У меня щемит в груди.

— Ты победишь.

Она резко кивает и уходит.

Я прислоняюсь к каменной стене и закрываю глаза. Другие гладиаторы молчат. В какой-то момент кого-то громко тошнит в углу, и я с трудом сдерживаю собственные рвотные позывы.

Я напрягаюсь, пытаясь разобрать крики и рев толпы, но понять, что происходит, невозможно.

Появляется еще один охранник. Вызывают еще двух гладиаторов. Осталось всего несколько человек. Но невозможно понять, кто прошел.

Я беспокойно расхаживаю взад-вперед. Ожидание — это самое страшное. Мне просто нужно, чтобы все это закончилось. Нужно…

— Арвелл Дациен и Балдрик Волкер.

Глаза Балдрика, стоящего в другом конце комнаты, встречаются с моими, и на его лице медленно расплывается улыбка.