Мы те, кто умрет

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Император спит на боку, отвернувшись от меня — маленькая милость. Я бы поблагодарила богов, но я почти уверена, что Умброс проклянет меня за это.

Рукоять моего кинжала скользит в моей потной ладони. Так сильно, что я вынуждена сменить руку и вытереть и кинжал, и ладонь о платье. Я дрожу так сильно, что у меня почти стучат зубы.

— Беги. — Кричит мне мое тело. — Не будь дурой! Уходи, пока не погибла!

Я заставляю себя думать о Кассии, убитой на арене императора. Я представляю себе кентавра, убитого на моих глазах. Антигруса, просящего меня о единственной милости, которую я могла предложить. Врагов императора, убитых ради развлечения. Умоляющий взгляд Лейры, когда она склоняет голову перед императором, прямо перед тем, как Титус пронзает ее мечом.

И моих братьев, ждущих, когда я заберу их.

Сердце замедляется. Зрение обостряется. Рука становится тверже.

Двигаясь стремительно, я запускаю руку в волосы императора, запрокидываю его голову, обнажая бледную шею, блестящую в тусклом свете.

Это действительно иронично. Мужчина, настолько защищенный властью, все равно может умереть в своей постели.

Одним движением я перерезаю ему горло. Я отодвигаюсь назад, насколько могу, но кровь все равно заливает мне грудь.

Император булькает и задыхается, падая обратно на подушку. Под ним образуется лужа крови, напоминающая чернила в тусклом свете.

Но этого недостаточно. Такой древний и могущественный вампир, как император, может легко исцелить перерезанное горло. Резкий, медный запах свежей крови атакует мои чувства, и я подавляю рвотный позыв, направляя свой клинок между его ребрами, чуть левее центра груди.

Отстраненно я наблюдаю как хладнокровно и практично входит кинжал между четвертым и пятым ребрами, аккуратно проскальзывая между костями.

Серебро пронзает сердце. Даже самый могущественный вампир не сможет исцелить это. И все же я испытываю соблазн отрезать ему голову, на всякий случай.

Чем? Своим кинжалом? Служанки придут, пока ты будешь пытаться перепилить кость.

Дрожа, я проверяю его пульс.

Его нет.

Я падаю на колени рядом с кроватью, мои легкие сжимаются. Низкий гул наполняет уши, я дрожу, внезапно промерзнув до костей.

Все кончено. Теперь все кончено.

Заставляя себя подняться на ноги, я, шатаясь, возвращаюсь к шкафу. Я вся в крови, и мои руки дрожат, пока я ищу что-нибудь, чтобы прикрыть свое платье. Я не могу рисковать и включить лампу — слуга может увидеть свет под дверью и попытаться войти — поэтому на поиски длинного плаща у меня уходит больше времени, чем хотелось бы.

Что-то в этом материале вызывает у меня неприятное ощущение, но у меня нет времени думать об этом. Я должна быть готова к сигналу Роррика.

Я крадусь к окну и приоткрываю занавеску на дюйм. Солнце бьет мне в глаза, и я морщусь и щурюсь. Задернув занавеску, я сползаю по стене, обнимая руками колени.

Мир меркнет. Кровь шумит в ушах. Внезапно мне кажется, что я парю над своим телом, наблюдая сверху, как сжимаюсь в комок и раскачиваюсь из стороны в сторону, тихо поскуливая.

Постепенно сквозь страх начинает пробиваться что-то еще. Что-то, очень похожее на восторг.

Я сделала это. Сделка с Браном завершена. Я не только пережила «Раскол», но и убила императора. А это значит, что я могу отправиться к своим братьям.

Эврен исцелен. Вместе мы сможем начать новую жизнь. Жизнь на севере, где постоянный холод не будет пробирать до костей.

Я чувствую себя легче, чем когда-либо за последние месяцы. Возможно… возможно, я смогу убедить Леона поехать с нами. Я скажу ему, что он не обязан оставаться со мной, но Кассия всегда хотела, чтобы он тоже уехал на север. Может быть, для него это станет новым началом.

Я заработала достаточно денег во время своих испытаний. Нам не только хватит на то, чтобы найти хороший домик где-нибудь у моря, но я еще и смогу нанять частного учителя для братьев.

Я смогу узнать не только о том, куда лучше всего вонзить нож, чтобы человек умер быстро. Я смогу изучить историю, магию и литературу.

Я смогу купить несколько полок и создать небольшую библиотеку.

Может быть… может быть, Роррик не станет императором. Может быть, отмеченные сигилами и Совет вампиров оспорят его право на власть.

Я буквально дрожу от возбуждения. Но пока не могу праздновать победу. Я все еще жду, когда Роррик устроит отвлекающий маневр. Если он не справится, мне будет хуже, чем мертвой.

Часы тянутся медленно. Надежда и волнение постепенно сменяются ужасом и отчаянием. В самые страшные моменты я представляю своих братьев, одиноких и отданных на милость Брана.

Гвардейцы найдут меня здесь. Как только служанка попытается разбудить императора и начнет кричать. Кто-то применит свою силу, и меня вытащат из этого укрытия и арестуют.

Страх, скручивающий мои внутренности, кажется слишком знакомым.

Три года назад я охраняла человека, известного тем, что он отказывался платить свои карточные долги. Лойд Гэтлин был лжецом, вором и мошенником, и я согласилась на эту работу по трем причинам: была зима, Эврену становилось хуже от холода, и мы не могли позволить себе наполнить эфирные камни для обогрева.

Поначалу это была обычная работа. В течение дня я ходила за Лойдом по пятам, стараясь не выделяться из толпы. Но каждый раз, когда кто-то требовал от него погасить долг, я наблюдала, как он впадает во все большее отчаяние.

Лойд проводил все свое время за азартными играми. Он начал пить прямо во время игры — что всегда приводило к ошибкам. Потерял тех немногих друзей, которые у него были, когда стало очевидно, что он не в состоянии остановиться.

В конце концов, я пошла с ним в «Руны и руины». Когда-то подпольный рынок носил другое название, но, как и Торн, новое название лучше отражало предлагаемые товары.

И я наблюдала, как он перешептывался с торговцами, жадно глядя на стихийные снаряды, эфирные гранаты и пустотные бомбы.

В тот же день я уволилась.

Три недели спустя враги Лойда загнали его в угол на другом рынке, где я делала покупки. Я наблюдала с расстояния нескольких сотен метров, как он бросил эфирную гранату. В результате взрыва погиб он сам и еще восемь человек.

Сейчас ситуация странным образом напоминает чувство обреченности, которое охватило меня, когда я увидела, как Лойд жадно смотрит на эфирные гранаты. У меня мурашки бегают по спине от осознания, что я сделала то, что никогда не смогу исправить.

Я дрожу, натянув капюшон плаща на голову. Когда я засовываю руки в широкие карманы, мои пальцы касаются чего-то прохладного, и я вытаскиваю это, щурясь в тусклом свете.

На мою ладонь ложится браслет — изящная цепочка из переплетенных золотых звеньев. Я подношу его ближе, рассматривая рельефный эмблему и маленький замысловатый знак, выгравированный на золоте. Дизайн изящный и вызывает смутные воспоминания. Я видела этот знак раньше, но не могу вспомнить, где именно.

Это вызывает подсознательный зуд — густая, липкая тревога оседает внутри, — и я запихиваю браслет в карман платья, чтобы рассмотреть позже.

Тишину прорезают крики. Мгновение мне кажется, что они мне мерещатся.

Снова крики.

А затем начинают звонить колокола.

Даже отсюда я слышу стук ботинок по дереву, когда гвардейцы выбегают из комнаты императора, окликая друг друга.

За несколько секунд я пересекаю комнату. Мне приходится собрать все силы, чтобы приоткрыть дверь и убедиться, что гвардейцы ушли.

Но я делаю это.

Коридор пуст. Я не медлю. Я бегу, дверь в конце коридора уже маячит перед глазами. Распахнув ее, я хватаюсь за перила и спускаюсь по лестнице на один этаж, затем на другой.

Я следую указаниям Роррика и бегу через заднюю часть дворца. Дважды я вынуждена падать на землю, чтобы меня не обнаружили, пока наконец не вырываюсь из здания через одну из дверей для слуг, и прохладный воздух касается моего лица.

Вдали виднеются ворота, высокие и манящие.

Пригнув голову, я бегу по указанному пути. Я бегу быстрее, чем когда-либо, мои ноги едва касаются земли. Кто-то окликает меня, но я уже на полпути через сад, поворачиваю за угол к воротам. Дыхание с хрипом вырывается из легких, прохлада обжигает горло, когда я отчаянно хватаю ртом воздух.

Тень движется. Я падаю на землю и откатываюсь в темноту за кустарниками. Вдали один из гвардейцев неторопливо направляется к воротам, возвращаясь на свой пост. Я дрожу в подлеске, как кролик.

Слева раздаются голоса. Гвардеец поворачивается, и я опускаю голову.

Звук удаляющихся шагов по гравию.

Я не умру здесь. Пожалуйста, не дайте мне умереть здесь.

Вскочив на ноги, я срываюсь с места, как стрела, пущенная из арбалета, опустив голову и пригнувшись. Позади меня кто-то вскрикивает. В любой момент одна из этих стрел может вонзиться в мою незащищенную спину.

Рванув вправо, я зигзагом бегу к воротам. Кто-то снова кричит, и статуя взрывается в нескольких футах от меня. Я прыгаю, спотыкаюсь и падаю на колени, чудом избежав следующего разряда энергии, направленного мне в спину.

Я давлюсь рыданиями. Но я уже выбежала за ворота и рискую оглянуться назад. По крайней мере десять гвардейцев бегут в мою сторону, их сигилы светятся.

Я готовлюсь к неминуемой агонии.

Сильные руки подхватывают меня, я бьюсь, брыкаюсь и ударяюсь головой о твердую грудь.

— Остановись, — приказывает голос, и я замираю.

— Леон?

Он не отвечает. Мир кружится, и я внезапно оказываюсь верхом на лошади. Леон ударяет пятками, и она срывается в галоп.

Леон скачет так, словно родился на лошади, и несется по боковым улочкам и переулкам, не выпуская Лудус из вида, даже когда мы огибаем его сзади.

— Охрана?

— Ушла. Тот, с кем ты связалась, отвлек внимание.

— Кому принадлежит эта лошадь?

— Другу, который задолжал мне услугу. Тихо. Дай мне сосредоточиться.

Я не знала, что у Леона есть друзья за пределами Торна. Честно говоря, после того, как он просидел взаперти в своем доме последние шесть лет, я удивлена, что у него вообще остались друзья.

Убедившись, что мы оторвались от преследователей, он оставляет лошадь в общественной конюшне рядом с Лудусом, но прежде гладит ее по шее и шепчет на ухо что-то ласковое.

Как только мы оказываемся внутри Лудуса, он резко кивает головой, показывая мне следовать за ним к кварталу наставников. Их общая комната похожа на комнату Империуса, хотя и намного меньше, но Леон продолжает идти дальше, в свою крошечную спальню.

— Здесь нас никто не услышит. — Он пристально смотрит на меня. — Что случилось?

Я не знаю, как ответить на этот вопрос.

— Как ты узнал, что мне нужна помощь?

— Тирнон сказал, что ты исчезла, а Мейва спросила меня, куда ты делась, когда мы все вернулись сюда. Я знал, что ты вляпалась в какую-то глупость.

И он пришел за мной. Несмотря на то, что ненавидит меня. Он пришел.

— Теперь расскажи мне, что это было.

Я падаю в его кресло в углу комнаты.

— Мне нужно убраться отсюда, Леон. Как только появится возможность, я должна добраться до городских ворот.

— Ты не сможешь. Они закрыли город.

Я тяжело вздыхаю. Я ожидала этого.

— Я подожду, пока откроют.

— Что ты сделала?

Несмотря на заверения Леона насчет комнаты, я понижаю голос до шепота.

— Я убила императора.

Леон хмуро смотрит на меня.

— Нет, не убила.

— Убила. — Мой тон становится воинственным. Я не ожидала, что он обрадуется, но он мог хотя бы поверить мне. — Я видела его лицо, Леон. Я видела, как он умирал.

— Император жив. Я знаю, потому что один из моих знакомых только что вышел из комнаты, где Валлиус сидел с Праймусом с одной стороны и Рорриком с другой.

У меня сводит живот. Я не понимаю. Я узнала лицо императора, даже в тусклом свете.

Леон смотрит на меня с жалостью.

— Мы окружены вампирами, Арвелл.

И тут до меня доходит. Вампиры. Вампиры, которые могут манипулировать нашими мыслями. Вампиры, которые могут стирать наши воспоминания. Вампиры, которые могут заставлять нас видеть то, чего нет.

Это осознание настолько шокирует меня, настолько оскорбляет, что меня начинает тошнить.

— Тогда кого я убила? — Мой голос дрожит, разум затягивает густой туман. Возможно, я убила невинного человека. Кого я отняла у семьи? Друзей?

— Я не знаю. Но может тебе стоит рассказать мне, почему ты пытаешься убить самого могущественного человека на этом континенте?

Я не буду впутывать его. Я уже слишком много ему рассказала.

— Послушай. Ты никогда не хотел приезжать сюда. Но ты приехал. А я пережила «Раскол». Теперь тебе нужно вернуться домой.

Он сжимает челюсти.

— Ты не будешь указывать мне, что делать.

— Почему ты хочешь остаться?

— Я хорошо работаю, Арвелл. Найрант предложил мне должность, похожую на должность Альбиона, — помогать тем, у кого нет наставника, готовить к новому «Расколу», который пройдет через несколько месяцев.

— Я не понимаю. Ты ненавидишь императора. Если бы не он, Кассия… — Я замолкаю.

Леон молчит так долго, что я уже начинаю сомневаться, ответит ли он. А потом он отворачивается и безучастно смотрит на стену.

— Мать Кассии однажды сказала мне кое-что. — Его голос срывается, плечи напряжены.

Я мало знаю о Розелле. Это было самой большой проблемой между Кассией и Леоном. Он рассказывал ей о Розелле, но никогда не упоминал о том, как они познакомились, или о ее смерти.

— Она говорила, что когда не можешь бороться со злом в целом, нужно уничтожать его по частям. Нужно держать оборону, защищать других. И это обязанность каждого. Нельзя прятаться, когда ставки так высоки. Шесть лет я игнорировал реальность этой империи. Я прятался. А Розелла… — Леон качает головой, и выражение его лица становится суровым.

Разочарование сверлит мне висок, и я массирую его, пытаясь унять боль. Все это время я хотела, чтобы у Леона снова появился интерес к жизни. Теперь он появился. И это может убить его.

Леон изучает мое лицо, и, вероятно, видит слишком много. Темные брови сходятся на переносице, и он наклоняется ближе.

— Почему бы тебе не рассказать, что происходит?

Отлично. Когда он поймет, чем рискует, у него не останется выбора, кроме как уйти.

— Бран не просто хотел, чтобы я пережила «Раскол». Сам «Раскол» был уловкой. Способом отправить меня сюда и убедиться, что я останусь жива до вчерашнего консилиума. Может быть, он заодно с Рорриком, и тот воспользовался возможностью убрать моими руками одного из его врагов… Я не знаю.

Что-то в моей груди сжимается от мысли, что Роррик может стоять за всем, что Бран сделал со мной. Он предал меня сегодня ночью. Я убила кого-то — возможно, невиновного — потому что Роррик манипулировал мной. Для него это было так легко.

Я встречаюсь взглядом с Леоном.

— Бран послал меня сюда, чтобы убить императора, Леон. И когда я это сделаю — а я сделаю — они начнут расследование. Мой наставник будет первым, кого они будут пытать.

Леон прислоняется к стене.

— Как ты могла быть такой идиоткой?

— Эврен задыхался у меня на глазах, — огрызаюсь я. — Он посинел, изо рта пошла пена. Скажи мне, что ты не поступил бы так же.

Его губы кривятся.

— Кто еще знает?

— Бран. Наши узы не позволяют мне рассказать Тирнону. Или самому императору. — Я не упоминаю Роррика. Я не могу глядя Леону в глаза признаться, как много знает сын императора.

— Тирнон искал тебя на балу сегодня вечером, — говорит Леон. — Мы… поговорили.

Я вздрагиваю. Могу только догадываться, о чем они говорили. Леон сдержанно кивает мне.

— Он знает, что Бран заставил тебя участвовать в «Расколе». Я ему рассказал.

— Леон…

— Несмотря на ваше прошлое, Тирнон хочет, чтобы ты была в безопасности.

— Это слишком опасно. Для вас обоих.

Покачав головой, Леон вздыхает и отталкивается от стены.

— Я не уеду.

— Ты пропустил часть про то, что ты умрешь?

— Я не умру. Потому что я собираюсь тебе помочь.

Я моргаю.

Леон поднимает бровь.

— Ты выглядишь как рыба с открытым ртом. Я остаюсь. Мы разберемся с этим вместе.

— Почему?

— Потому что я так хочу. Тирнон не знает, повредит ли тебе убийство Брана из-за ваших уз, и он собирается это выяснить. Но мы знаем один способ покончить с этим. А поскольку ты провалила убийство императора сегодня ночью, ты по-прежнему будешь тренироваться с гвардией в качестве новобранца, а это значит, что тебе по-прежнему нужна моя помощь.

Я качаю головой и закрываю рот. Ничто не заставит Леона передумать, как только он принял решение. И у него есть так много причин желать смерти Валлиуса Корвуса.

— Так что ты предлагаешь?

— У империумов есть множество возможностей убить императора. Ты знаешь, что они выбирают одного гладиатора, который присоединяется к ним после «Раскола». Это можешь быть ты.

— Это никогда не произойдет.

— Ты уже тренируешься с ними.

— И они меня ненавидят.

Уголок его рта приподнимается.

— Если есть что-то, в чем ты хороша, так это в том, чтобы заставить людей полюбить тебя, несмотря на твои попытки оттолкнуть их. Тебе нужен только один шанс. Один момент, когда тебе доверят безопасность императора. Или мы убьем Брана.

— И как мне убедить их выбрать меня? Если они кого-то и выберут, то скорее всего Бренина.

— Я найду способ. Предоставь это мне.

— Хорошо. — В моем голосе слышится сомнение, но я знаю это выражение на лице Леона. Он сделает все, что в его силах, чтобы это произошло.

— Отдай мне этот плащ, — говорит он. — Он слишком хорош, чтобы новобранец мог носить его, не вызывая подозрений.

Я достаю браслет из кармана плаща и передаю его Леону, чувствуя, как кожа покрывается мурашками от внезапного холода.

Леон смотрит на кровь, пропитавшую мое платье. Я чувствую, как она липнет к моей коже.

— Если ты выйдешь отсюда в таком виде, то привлечешь внимание каждого вампира в Лудусе. Нам повезло, что никто не почувствовал запах, когда мы вошли. — Он подходит к своему шкафу и спустя мгновение протягивает мне широкие брюки и тунику, кивая головой в сторону своей ванной комнаты.

Я раздеваюсь и влажной тряпкой стираю кровь с кожи. Кровь человека, который, возможно, был совершенно невинен.

— Арвелл.

Я вздрагиваю. Не знаю, как долго я смотрела на окровавленную тряпку.

— Почти закончила, — хрипло отвечаю я.

Когда я возвращаюсь в комнату Леона, он забирает у меня плащ и меняет его на один из своих.

— Я разберусь с этим. Уже поздно. О плане поговорим завтра.

Я оставляю его стоять в своей спальне с мрачным выражением лица.

Мне так жаль, Кассия.

Холодный пот выступает у меня на затылке, когда я иду к кварталу гладиаторов. Я слышу только сдавленный стон убитого мной человека и влажный звук льющейся крови. Кто это был?

Этот вопрос не дает мне покоя, крутится в голове снова и снова.

Внезапная тишина обрушивается на меня. Все мое тело замирает, инстинкты предупреждающе кричат. Я поворачиваюсь, прижимаясь спиной к холодной каменной стене. Из моих легких вырываются поверхностные вздохи, и я осматриваю коридор.

Он тянется передо мной, пустой, тени поглощают слабый свет эфирных ламп. Ни шагов, ни голосов. Только пустая, гнетущая тишина.

Но ощущение царапает мою кожу. Это ползучее, навязчивое осознание. Тупая, удушающая уверенность, что кто-то наблюдает за мной.

— Джорах? — зову я хриплым шепотом.

Ничего. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, заставляя себя сосредоточиться. Джорах не стал бы так поступать. Он не стал бы пугать меня.

Я просто устала, вот и все. Устала, напугана и нервничаю.

Мою кожу покалывает, как будто по ней ползут ледяные щупальца. У меня перехватывает дыхание, но я заставляю себя продолжить путь к казарме… даже несмотря на то, что постоянно оглядываюсь через плечо.

— Арвелл.

Моя рука устремляется к кинжалу, а сердце подскакивает к горлу. Тирнон стоит, прислонившись к стене снаружи гладиаторского квартала.

— Где ты была? — Его взгляд скользит по плащу Леона. Но нет, на нем нет ни пятен, ни капель крови. Тирнон задается вопросом, не была ли я с другим мужчиной. Эта мысль почти смешна.

— Тебе понравилось танцевать с Рорриком?

Я смотрю на него. После ночи, которую я только что пережила, его вопрос кажется абсурдным.

Но, может быть, и нет.

Воспоминания обрушиваются на меня. Роррик и Тирнон, злобно смотрят друг на друга. Их странное противостояние, едва скрываемое презрение, резкие выпады с напряженным подтекстом.

Тот взгляд Роррика. И эта странная близость, которую я чувствовала в его присутствии сегодня вечером. То, как его ненависть ко мне казалась странно личной.

— Ты его брат. — Слова выходят хриплыми, кровь стучит в ушах, как барабан. — А это значит, что ты второй сын императора.

У Тирнона на челюсти пульсирует мускул, но он не отрицает.

— Я не понимаю. — В моей голове всплывают воспоминания из прошлого. Тирнон, отказывающийся говорить о своем отце. Тирнон, потерянный, грустный и одинокий. Тирнон, исчезнувший без предупреждения. В горле образуется комок, и от него по языку разливается горечь. — Я думала, что его второй сын на фронте.

— Так и было. Мой отец приказал мне вернуться.

Его отец. Император.

— Почему никто не говорит об этом?

Со вздохом он прислоняется к стене.

— Я приказал всем, кто знает, называть меня Праймусом. Большинство считает, что непокорный младший сын императора все еще сражается, уничтожает всех, кто не преклонил колени перед его отцом.

У меня так пересыхает во рту, что я не сразу отвечаю.

— А твой отец?

— Именно он настоял, чтобы я стал Праймусом. Он расценивает мой отказ использовать свой настоящий титул неуместным бунтом младшего сына.

Я поворачиваюсь и начинаю ходить туда-сюда, складывая все воедино. Конечно, он никогда не хотел говорить о своей семье, когда был моложе. Если бы кто-нибудь в Торне узнал, кто он такой, его бы передали повстанцам в качестве заложника.

Это также объясняет, почему Роррик проявил ко мне интерес. Потому что брат проявил его первым.

Мой взгляд возвращается к Тирнону, который наблюдает за мной, прищурив глаза и сжав кулаки.

Я не хочу слышать его оправданий. Я больше не хочу слышать его ложь.

— Я совсем не могу тебе доверять.

Его глаза сверкают.

— Ты знаешь, что это неправда.

— Тогда почему?

Он подходит ближе, пока моя спина не прижимается к каменной стене.

— Ты ненавидишь императора и его семью, Арвелл. Ты всегда их ненавидела. С тех пор, как мой отец ввел обязательное участие в «Песках». Он виноват в смерти твоей тети и в том, что твоя мать стала наркоманкой.

— Прекрати.

— Из-за него мертва Кассия. Иначе она бы никогда не вышла на арену.

— Я сказала, прекрати.

— И ты тоже. Ты хотела стать целительницей. Ты ненавидишь свой уникальный талант владения мечом. После того, как я тебя бросил, ты возненавидела меня достаточно сильно, даже не зная, кто мой отец.

Глаза горят, горло болит, как будто кто-то поджег его.

— О, так значит, ты солгал, чтобы защитить меня?

— Да. — На его скулах играют желваки. — Так и было. — Он запускает руку в свои темные волосы. — И себя.

— А когда мы были моложе? До того, как ты ушел?

— Я хотел только одного, — тихо говорит он. — Ты была моим единственным спасением.

Сильные, теплые руки обхватывают мое лицо, когда он прижимается ко мне губами.

— Ты уверена?

Мои щеки вспыхивают, и он прижимается еще ближе.

— Мне нужно, чтобы ты была уверена, Арвелл. Я не хочу, чтобы ты смотрела на меня и сожалела.

Я изучаю его лицо, такое же знакомое, как мое собственное. С того момента, как мы встретились, это было неизбежно. Я ни на кого не смотрю так, как на него. Я никому не доверяю так, как доверяю ему.

Я беру его руку и смело прижимаю к своей груди. Он втягивает воздух, и я смотрю ему в глаза.

— Я уверена. Я… я хочу, чтобы ты стал моим первым.

Он смотрит на меня с любовью.

— Если все будет по-моему, я стану твоим единственным.

Меня охватывает тоска, мои конечности становятся тяжелыми, как свинец. Я смаргиваю слезы, отказываясь плакать.

— Я рада, что стала спасением для тебя. Спасением, от которого ты отказался, как только перестал нуждаться в нем.

— Все было не так.

— Я хочу, чтобы ты держался от меня как можно дальше.

Он пожимает плечами, но его взгляд становится жестким.

— Этого не произойдет, пока ты не освободишься от манипуляций Брана. Иди спать. Завтра будет тяжелый день для всех.

— Почему?

— Кто-то убил Тиберия Котту. Пока он спал во дворце. Под защитой императора.

Мир останавливается. Когда он снова начинает вращаться, я чувствую, как сильные руки Тирнона сжимают мои плечи. Он что-то говорит, но я не слышу его из-за шума крови, стучащей в ушах.

Единственный, отмеченный сигилом, который изменил эту империю к лучшему. Обладатель золотой короны, борющийся за права простых людей и отмеченных сигилами низшего уровня. Мужчина, который хотел мира. Мужчина из Торна. Мужчина, который спас мне жизнь своим оружием.

И я убила его.

— Арвелл. — Тирнон мягко встряхивает меня. — Дыши.

Моя нижняя губа дрожит, и я впиваюсь в нее зубами, отталкивая его. Он отпускает меня, и я спотыкаясь, бреду в свою спальню, благодарная, что никто не пригласил Праймуса.

По какой-то причине Роррик хотел смерти Тиберия Котты.

И я сыграла ему на руку.