Мы те, кто умрет

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Император поворачивается в своем кресле и пристально смотрит на меня.

— Что. Это. Было?

Роррик тихо и довольно хихикает.

— Прости меня, отец. Ты же знаешь, как мне бывает скучно на этих сборищах.

Валлиус вздыхает, закатывает глаза и бросает раздраженный взгляд на Роррика, как на маленького ребенка, который выбросил горсть гороха со своей тарелки.

— Это важный ужин, — говорит он. — Не мог бы ты хотя бы на один вечер воздержаться от игр с едой?

Тирнон встает.

— Мои империумы — это не его еда.

Император снова вздыхает, сжимая переносицу.

— Извинись, Роррик.

Роррик улыбается Тирнону победной улыбкой.

— Прошу прощения, брат.

Я смотрю на них, кровь течет из моей ноги, перед глазами все расплывается.

Я потерпела неудачу.

Слева от меня что-то движется.

Новообращенный вампир бросается на меня, и его сир оборачивает поводок вокруг запястья. Вампир снова и снова с рычанием бросается вперед, из его рта вылетает кровавая слюна.

Император раздраженно шипит:

— Серьезно, Эмала?

— Прошу прощения, Доминус. — Даринт все еще учится контролировать себя. С тяжелым вздохом она ногтем распарывает себе запястье и протягивает ему. Даринт набрасывается на нее, как голодная собака на кость.

— Я предлагаю убрать отсюда твоего кровоточащего империума, Тирнон, — говорит император, как будто его младший сын несет за это ответственность.

Быстро кивнув, Тирнон подходит ко мне. Я тянусь к лезвию, застрявшему в моем бедре, и он хватает меня за запястье.

— Ты же знаешь, что этого нельзя делать.

Я действительно знаю. Судя по головокружению, охватившему меня, если я извлеку клинок, то, скорее всего, истеку кровью. И несколько членов Совета вампиров все еще жадно наблюдают за тем, как кровь заливает мою ногу.

Тирнон подхватывает меня на руки и направляется к двери. Я открываю рот, чтобы рассказать ему о приказах Брана, но горло перехватывает.

Мои мысли скачут, и я сжимаю его руку, когда он выходит из комнаты.

— Мои братья… — Я могу сказать хотя бы это.

Тирнон замирает. В его глазах вспыхивает ярость. Этого достаточно, чтобы он понял. У меня не было выбора.

— Мы вернем их, Арвелл, — шепчет он. — С тех пор, как Леон сказал мне, что это Бран, мы с Карриком ищем их.

Я напрягаюсь, на мгновение отвлекаясь от клинка в бедре.

— Ты с Карриком?

Он кивает, устремляясь по длинному коридору.

Что-то теплое разливается у меня в груди. Тирнон всегда завидовал Каррику. Он едва выносил, что тот мог проводить столько времени с Кассией и мной, сколько хотел, в то время как Тирнон приходилось постоянно прокрадываться в Торн. Когда у Тирнона началось обращение, Каррик совершил ошибку, пожаловавшись в его присутствии на солнечный ожог на шее, и Тирнон чуть не убил его. Они никогда не были друзьями. Но они сплотились ради моих братьев. Ради меня.

— Было трудно добраться до твоих братьев, когда они были на севере, даже с моими шпионами и контактами Каррика, — шепчет Тирнон мне на ухо. — Но Бран недавно привез их на мою территорию. Я верну их тебе, Арвелл. Обещаю.

Слезы наворачиваются на глаза.

— У меня… ничего не вышло сегодня вечером, — говорю я, и горло предупреждающе сжимается. — Что, если…

Я не могу произнести эти слова, но Тирнон качает головой.

— Бран узнает, что сделал Роррик. И он не настолько глуп, чтобы лишиться своего рычага влияния. — Тирнон поворачивает в знакомый коридор, и я закрываю глаза, вспоминая, как я шла по этому же коридору с Рорриком.

— Ты не должна снимать шлем, когда будешь у целителя. Я не хочу, чтобы мой отец знал, что это была ты.

— Хорошо.

Целитель цокает языком, увидев мою ногу.

— Ну хотя бы вы не выдернули клинок. Тебе не нужно выйти, Праймус?

Лицо Тирнона напряжено, челюсти сжаты, и он бросает на меня виноватый взгляд.

— Я не… питался. — В его глазах мелькает стыд, и я сжимаю его руку. Даже с самообладанием Тирнона я не хочу мучить его.

— Иди.

Он, должно быть, умирает от голода, потому что не спорит, только многозначительно смотрит на целителя и выходит за дверь.

Как Праймус, Тирнон мог бы выпить кровь любого из обычных людей, сидевших за столом во время ужина. Он не сделал этого, потому что я была там. Потому что он и так считает себя чудовищем и ему невыносима мысль о том, что я тоже буду так о нем думать.

Моя шея начинает гореть. Я прикрываю ее рукой, но целитель уже отворачивается и тянется за кристаллами, целебными тониками и травами.

— Приготовься, — говорит он, когда снова подходит ко мне. — Это будет больно.

Я кусаю нижнюю губу, благодарная за то, что он не видит, как я съеживаюсь.

— Могло быть и хуже, — говорит он непринужденно. — Если бы ты была вампиром, рана вокруг лезвия уже начала бы заживать.

Перед глазами темнеет, и я отворачиваюсь, испытывая сожаление, что не могу снять шлем. Мне нужен свежий воздух.

Меня пронзает агония, и я издаю сдавленный крик. Целитель бросает обеспокоенный взгляд на дверь.

— Тише. Я никогда не видел Праймуса таким взволнованным.

— О да, я позабочусь, чтобы моя боль не беспокоила Праймуса. — Мой голос пропитан сарказмом, но целитель лишь кивает и протягивает мне тоник.

— От боли.

Я смотрю на него.

— Ты не мог дать мне его, прежде чем вытащить клинок?

— Есть причина, по которой твой шлем все еще на тебе, и если Праймус не хочет, чтобы я знал, кто ты, значит так надо. Я отвернусь, и ты сможешь выпить тоник.

Он медленно отворачивается, и я срываю шлем и делаю несколько глубоких вдохов. Тоник имеет сладковатый вкус, и я проглатываю его.

— Закончила?

Я снова надеваю шлем на голову.

— Да.

Целитель начинает читать заклинание, но благодаря тонику осталась только тупая ноющая боль. К тому времени, как он заканчивает, я уже могу, прихрамывая, дойти до двери.

Но Тирнона там нет. Меня ждет Роррик.

Я пытаюсь проскользнуть мимо него, но он цыкает, берет меня за руку и без усилий тянет по коридору.

— Ничего подобного.

— Что ты делаешь?

— Моему дорогому брату приказали вернуться к ужину. Он оставил тебя под моей заботливой опекой.

Роррик, должно быть, чувствует мое недоверие, потому что лениво пожимает плечами.

— Иногда мы способны сотрудничать.

Вероятно, он заключил какую-то сделку с Тирноном. Мысль о том, что они могут действовать заодно, вызывает беспокойство.

— Я могу сама вернуться в Лудус.

— Ах, но ты так аппетитно пахнешь. Всем этим страхом, и болью, и кровью. Никого нельзя будет обвинить в том, что он наткнулся на тебя отщипнул крошечный кусочек.

В моем воображении возникает образ острых белых клыков Роррика, впивающихся в запястье обычного человека, и мое предательское тело реагирует, кровь вскипает.

Мои пальцы тянутся к рукояти кинжала.

— О да, нельзя.

Роррик только улыбается. Если Тирнон доверил ему проводить меня, то я не буду упираться. К тому же, я не думаю, что во мне сейчас осталось хоть немного страха.

Очевидно, мой разум просто перегружен тем, что я видела сегодня вечером. Это единственное возможное объяснение моего неохотного восхищения. Единственное возможное оправдание тому, что укус Роррика кажется мне таким… завораживающим.

К счастью, Роррик молчит, пока провожает меня из дворца в Лудус. Гвардеец склоняет голову.

— Карета уже в пути, ваше императорское высочество.

Роррик кивает и поворачивается ко мне, пока мы ждем.

— Я изучал тебя, маленький новобранец. Судя по тому, что я видел, контроль над импульсивными действиями не является твоей сильной стороной, но сегодня? Сегодня ты была совершенно необузданной даже для себя.

Карета подъезжает к нам, и кучер открывает дверь. Когда я забираюсь в карету, боль пронзает бедро, и я снова снимаю шлем, пока Роррик усаживается напротив.

— Ты знаешь, что Бран удерживает моих братьев. — Я не знаю, откуда ему это известно, но, кажется, Роррик знает все. И все же он не сказал об этом Тирнону. Вероятно, ему нравится держать информацию при себе.

— Да, но ты действовала, совершенно не задумываясь о своей жизни. — Роррик взмахивает рукой. — Конечно, ты становишься известна благодаря своим героическим поступкам, дочь Келиндры. — Он злобно улыбается мне, и мне хочется ударить его. — Но ты была готова пожертвовать своей жизнью.

Мы молчим. Карета трясется по брусчатке, и я с трудом держу глаза открытыми.

— Арвелл.

Я открываю глаза и вижу, что Роррик смотрит на меня. Свет эфирных ламп отбрасывает тени на его холодное красивое лицо, и я не могу понять его выражение.

— Не стоит засыпать перед хищниками.

— Если бы ты хотел убить меня, ты бы уже давно сделал это.

Воздух между нами становится ледяным.

— Если бы это было правдой.

Что ж, теперь я полностью проснулась.

Должно быть, мой сон длился дольше, чем я думала, потому что карета поворачивает к Лудусу. Беспокойство прокатывается по спине. Как я могла уснуть так близко к Роррику?

— Сегодня ночью… тот вампир Даринт. Тот, обращенный…

Роррик выгибает одну темную бровь, и я сглатываю.

— Неважно.

— Задай свой вопрос.

Я стискиваю зубы, но не могу выбросить вампира из головы. Не могу забыть, как он ползал, бросался, как дикое животное. Я даже не уверена, о чем хочу спросить.

— Ты делал это? Ты… обращал кого-нибудь?

— Нет.

— Почему?

— Ты думаешь, я из тех, кто любит нянчиться с малышами-вампирами?

— Я не заметила, чтобы сегодня с кем-то нянчились.

Роррик откидывается на сидении и вытягивает ноги перед собой.

— Эмала давно одержима идеей превращать людей в вампиров. Именно поэтому она никогда не обретет настоящую власть в Совете. Мой отец считает ее небольшую зависимость непристойной.

— Сколько она создала?

— Сорок одного.

Так много.

— Они все такие, как Даринт?

— Нет. Обращенные вампиры утоляют свою жажду кровью сиров. Эмала наслаждается тем, на что они готовы ради нее. Насколько отчаянными становятся.

Я фыркаю.

— Удивлена, что ты этого не делал. — Кажется, это именно тот вид игр во власть, которыми Роррик мог бы наслаждаться.

Температура в карете резко падает, и в глазах Роррика появляется хищный блеск. Он не говорит ни слова. Ему и не нужно.

Я вздрагиваю. Но, против воли, заворожена играми вампиров во власть.

— Я думала, что чем больше вампиров вы создаете, тем большей властью обладаете.

— Чем больше вампиров создает сир, тем слабее они будут.

— Что ты имеешь в виду?

Роррик снисходительно улыбается.

— Я полагаю, это похоже на людей с сигилами и на то, как вероятность появления сильного сигила уменьшается с каждым ребенком. Некоторые причуды этого мира гарантируют, что ни вампиры, ни люди с сигилами не превзойдут по численности обычных людей. Не тогда, когда власть так важна.

— Значит… все вампиры, которых создаст Эмала, будут слабыми?

Томное пожимание плечами.

— Никто точно не знает, насколько сила обращенного вампира зависит от врожденной воли и силы выбранного им обычного человека, а насколько — от силы его сира. Следующий вампир Эмалы может ее удивить. Но они никогда не будут равны по силе первым вампирам, которых она создала. И, скорее всего, проживут всего пару веков.

Я качаю головой. Каково это — говорить о времени в терминах веков?

— А рожденные вампиры? Такие, как ты?

— Я рожден Первым. Я переживу большинство на этом континенте.

Его высокомерие вызывает желание сбить с него спесь.

— Звучит одиноко. — Я мило улыбаюсь. — И скучно. А как насчет других рожденных вампиров?

— Они полностью зависят от кровной линии своих родителей. — Его взгляд задерживается на моем сигиле. — Так же, как у отмеченных.

Карета замедляет ход, и Роррик пронзает меня холодным взглядом.

— Ты не спросила меня о том, что действительно хочешь знать.

— И что же это?

— Создавал ли мой брат собственных вампиров.

— Создавал? — Мой голос звучит хрипло, и Роррик бросает на меня пренебрежительный взгляд.

— Спроси его сама.

Дверь кареты внезапно распахивается. Мы остановились у Лудуса. Когда кучер протягивает мне руку, гордость не мешает мне принять ее, даже с вампиром за спиной.

— Спасибо.

Роррик выбирается из кареты, и я хмуро смотрю на него.

— Ты сделал то, о чем договорился с Тирноном. Я на месте.

Он игнорирует меня, кивая кучеру, который забирается обратно на сиденье и щелкает языком.

Роррик жестом предлагает меня войти в Лудус. Это вход, которого я раньше не видела.

— Почему ты здесь, Роррик? Разве ты не должен рыскать где-нибудь в поисках очередной добычи?

Он внезапно оказывается передо мной, его нос в нескольких дюймах от моего.

— Осторожно.

Я перестаю дышать. Я ошибалась. Во мне еще осталось достаточно страха.

Роррик улыбается. Самодовольный ублюдок.

— Знаешь, ты, кажется, никогда не задавалась вопросом, почему не смогла удержаться от нападения на моего отца в ночь бала «Раскола». Ты полностью проигнорировала свои инстинкты, не так ли?

Да, именно так.

Роррик кивает, как будто пришел к какому-то выводу, которого я не понимаю. Когда он поворачивается, я иду за ним ко входу, спускаюсь по лестнице и попадаю в коридор рядом с кварталом Империуса.

Два новобранца выходят из-за угла, бросают взгляд на Роррика и меняют направление. Он игнорирует их и не сводит с меня глаз.

— В тот момент, когда Бран заговорил с тобой на балу «Раскола», он усилил свою хватку на тебе, сжимая до тех пор, пока узы не стали руководить твоими действиями. Он хотел, чтобы мой отец умер как можно скорее, поэтому он позаботился о том, чтобы ты не смогла проигнорировать желание убить императора. Тебе повезло, что я оказался рядом — на самом деле, ты должна быть мне благодарна. Если бы у тебя не оказалось другой цели, ты, вероятно, попыталась бы убить императора прямо на балу.

Коридор начинает кружится вокруг меня. С момента прибытия я чувствую, что потеряла контроль над собой. Потому что мои действия не были полностью моими собственными.

Роррик безжалостно продолжает:

— Долго ты упиралась, прежде чем решила расстаться со своей жизнью сегодня вечером? Должно быть, Брану потребовалась вся его сила, чтобы заставить тебя войти в ту комнату. Ты сказала себе, что это было исключительно из-за твоих братьев, но на самом деле ты ничего не могла с этим поделать.

Моя травмированная нога подкашивается. Роррик тянется ко мне, и я отшатываюсь, прижимаясь спиной к стене. Он замирает.

Мой разум подкидывает мне воспоминание за воспоминанием, все отравлены этой новой информацией.

— Ты говоришь, что Бран играл со мной, как со своей марионеткой. Ничто из того, что я сделала, не было моим выбором.

Низкий смех Роррика скользит по моей коже.

— Я бы не стал так преувеличивать. Все остальные импульсивные решения были твоими собственными. Бран, конечно, не хотел, чтобы ты привлекала к себе внимание своими глупыми геройствами.

Странно, но от этих откровений мне становится лучше.

Впрочем, это имеет смысл. Всякий раз, когда я оказывалась рядом с императором, у меня начинался зуд под кожей. Почти неконтролируемое желание убить его, невзирая на последствия.

Мы подходим к кварталу Империуса, и я снимаю шлем.

— Мне нужна минутка.

Роррик отступает назад, наблюдая, как я хромаю к ближайшему дивану. Я опускаю голову на руки.

— Хочешь, я убью Брана для тебя, дорогая? — Я поднимаю голову, а он усмехается, придвигаясь ближе. — Ты бы хотела, да? Несмотря на всю твою показную добродетель, ты бы хотела, чтобы он умер прямо сейчас. Но тогда ты бы обрела свободу. А мы не можем этого допустить. Только не сейчас, когда все вокруг тебя стало таким интересным.

Я поднимаюсь на ноги.

— Ты можешь идти.

— Попроси меня разорвать твою связь с Браном.

Я пристально смотрю на него. Моя шея начинает гореть, словно протестуя против этого предложения, и я хлопаю по ней ладонью. В глазах Роррика появляется хищный блеск.

Я сглатываю.

— Вампирские узы нельзя разорвать.

Сила наполняет комнату. Она настолько густая, что я чувствую ее вкус, у меня покалывает язык, звенит в ушах. Я смутно осознаю, что сползла с дивана и стою на коленях.

На лбу Роррика появляется сигил. Сложный, светящийся, золотой сигил. Сигил, который занимает весь его лоб.

— Невозможно, — я давлюсь этим словом. — Отмеченные и вампиры не могут…

Но… Роррик использовал огонь в библиотеке.

Роррик неспешно подходит ближе. Его губы изгибаются в самодовольной улыбке, но глаза остаются дикими.

— Мой отец издал закон, запрещающий отмеченным и вампирам производить на свет потомство, из-за меня. Потому что он ненадолго полюбил мою мать, и я стал результатом этого.

У меня слишком кружится голова, чтобы ответить.

Медленно, словно это причиняет боль, Роррик начинает отзывать свою силу, снова скрывая ее. Я поднимаю голову, жадно глотая воздух.

— Он знает, что ты настолько силен?

Роррик игриво прикусывает губу одним клыком. Мой желудок сжимается, и мне удается подняться на ноги. Его взгляд опускается на мое бедро, и в его глазах мелькает что-то, чего я не могу разобрать.

Император должен чем-то угрожать сыну, чтобы держать его в узде. Это единственное объяснение. Но Роррик ничего не делает без причины. Тирнон прав — он всегда на три шага впереди.

Он мог убить Брана. Я знала это задолго до этой небольшой демонстрации силы. Вместо этого он предлагает разорвать узы.

— Почему бы не убить его?

— Он нужен мне живым. Пока.

Почему? Потому что Бран связан с повстанцами? Эти повстанцы убили бы Роррика, если бы могли. У меня болит голова. Попытка понять мотивы Роррика — все равно что изучать алхимию эфира.

— Если тебе нужен Бран, зачем разрывать узы? Это из-за Тирнона?

Роррик поднимает одну бровь.

— Не все связано с моим братом.

— И все же у тебя с ним какие-то проблемы.

Роррик садится на диван, растянувшись на нем, как кот. Он взмахивает рукой, молча приказывая мне присоединиться к нему. Я колеблюсь, и он ждет, пока я не сяду на другой конец дивана.

Роррик прищуривается, и у меня возникает странное ощущение, что он обдумывает, как сократить дистанцию между нами.

— Ну? — спрашивает он.

Боги, как бы я хотела больше не быть связанной с Браном. Даже зная, что Роррик не делает ничего без скрытых мотивов, почти невозможно устоять перед искушением. И все же…

— Я… не могу. Пока не верну своих братьев. Если узы разорвутся, Бран поймет, что я не убью императора. И он убьет моих братьев. Он только что предупредил меня, что у него есть группа вампиров, которые заботятся об их безопасности.

Удивительно, но он не спорит, а лишь погружается в раздумья.

Между нами повисает странно комфортная тишина. В моей голове начинают тихо звенеть тревожные колокольчики. Нет. Не должно быть никакой комфортной тишины.

Я поднимаюсь на ноги, внутри все переворачивается. Бедро кричит от боли, а Роррик сердито смотрит на меня.

— Что ты делаешь?

У меня мурашки по коже. Этот мужчина заставил меня убить Тиберия Котту. Он убил Луциуса после того, как всего несколько часов назад играл с ним в карты.

Сближаться с Рорриком, разговаривать с ним… это предательство по отношению ко всем, кому он причинил боль и кого убил. За любую помощь, которую он предлагает, мне придется заплатить такую цену, которые, скорее всего, меня прикончит.

— Спасибо, что помог мне добраться сюда. — Слова звучат натянуто, формально, и глаза Роррика превращаются в ледяные озера. В ледяные мурашки, которые медленно ползут по моей спине.

— В чем дело?

— Что ты имеешь в виду?

— Не играй со мной.

— Хорошо. Я просто вспомнила, кто ты такой.

— И кто я?

Я глубоко, прерывисто вздыхаю. Взгляд Роррика становится острым, как у ястреба, заметившего добычу.

— Ты чудовище.

Один уголок его губ поднимается вверх.

— Чудовище? Это кажется немного чрезмерным.

Каждый мускул в моем теле напрягается. Это ужасно несправедливо, что кто-то настолько злой может быть настолько неотразимым.

Мое разочарование делает меня безрассудной.

— Ты даже не дал Луциусу закончить фразу, когда убил его. Ты не смог дать ему даже этого.

Его лицо бледнеет, и температура в комнате резко падает. Он медленно поднимается на ноги.

— Нет. Я не мог дать ему возможность освободить моего брата от ответственности. Тирнон должен был защитить своих людей.

— Защитить их от отца? От тебя?

— Да.

— Я не понимаю тебя…

— Тебе не нужно…

— Но я понимаю вот что. Ты убил одного из людей своего брата — одного из его друзей — у него на глазах. — У меня наворачиваются слезы. — Некоторые из империумов считали Луциуса братом.

У Роррика на челюсти пульсирует мышца.

— Я знал Луциуса еще до того, как Тирнон познакомился с ним. Мы вместе играли в детстве.

Я в изумлении смотрю на него.

— Ты думаешь, это делает ситуацию лучше? Вы когда-то были друзьями, и ты все равно убил его. Это делает ситуацию еще хуже.

Горечь борется с гневом в глазах Роррика. Впервые я вижу что-то, кроме ленивого веселья, тщательно разыгрываемой скуки или холодного гнева.

Он опасен. Но теперь, когда я начала, я, кажется, не могу остановиться. Вся боль и ярость вырываются из меня.

— Дело не только в Луциусе. Ты заставил меня убить Тиберия Котту. Он был хорошим человеком.

Роррик делает шаг ко мне, мышцы перекатываются под его изысканной туникой.

— Потому что он заметил тебя и обеспечил оружием для арены? Твои проблемы, связанные с отсутствующим с отцом, дают о себе знать, дорогая, и, честно говоря, это немного смущает.

Я хмуро смотрю на него.

— Он делал жизнь лучше для обычных людей и отмеченных сигилом. Вот почему ты хотел его смерти.

— Потому что я злой вампир?

— То, что ты вампир здесь ни при чем.

В глазах Роррика кипит ярость, и меня бросает в холодный пот. До меня вдруг доходит, и я делаю шаг назад. Я с ним наедине, полностью в его власти. Он может легко покончить со мной, если захочет. Какая-то часть его действительно этого хочет. Я уверена в этом.

— Тиберий Котта был не тем, за кого ты его принимаешь.

Моя рука тянется к клинку, одна нога отступает назад, я готовлюсь к…

Я отпускаю рукоять клинка.

— Что ты имеешь в виду?

Он бросает на меня многозначительный взгляд.

— Хочешь знать, чем занимался Котта, когда проводил время в таких местах, как Торн?

У меня так пересохло во рту, что я могу только кивнуть.

— Он собирал секту Мортуса и приносил в жертву богу разрушения самых бедных жителей Сентары. Он хотел освободить бога, который ненавидит вампиров больше, чем кто-либо другой, чтобы обеспечить перевес сил в пользу тех, кто отмечен сигилом. Навсегда.

— Ты лжешь. Никто не будет таким глупцом, чтобы освободить бога, который наслаждается смертью и разрушением. — Но моя память возвращает меня к плащу, который я украла из шкафа Тиберия. И к золотому браслету в его кармане. К знаку Мортуса на браслете и на каждом из тел, которые я видела в Лудусе.

Взгляд Роррика просто ледяной.

— Складывается картинка?

Эти убийства… они происходили часто — некоторые с интервалом в несколько дней. Тело Грейдона было найдено утром в день третьего испытания. Я убила Тиберия Котту той же ночью. И с тех пор тел не обнаруживали. Он убивал людей в Лудусе?

Внутри все переворачивается, и Роррик невесело улыбается. Его ярость теперь не бросается в глаза, но я знаю, что она не прошла. Я чувствую это.

Я молча смотрю на него. Он смотрит на меня в ответ, и, когда я не отвечаю, качает головой.

— Спокойной ночи, Арвелл. — Его голос звучит официально. Натянуто.

Я все еще невидяще смотрю на диван, когда он закрывает за собой дверь общей комнаты.

***

Я сижу с Тирноном под нашим деревом. Мы больше не лазаем на него — уже много лет. Но это место всегда будет нашим.

Он играет с моими волосами, взгляд отрешенный, а я смотрю на него, завороженная проблеском каждой эмоцией на его лице. Прошлая ночь была… всем.

Мои щеки вспыхивают, и он улыбается.

— Краснеешь, Арвелл?

Несмотря на темноту, я знаю, что он видит. Чувства вампиров намного острее, чем у магинари и отмеченных сигилами.

Я прочищаю горло.

— О чем ты думаешь?

— О моем брате.

Я замираю, как всегда, когда он говорит о своей семье. Его отказ говорить о них — это то, что я пыталась понять, но так и не смогла.

Я сохраняю на лице, как мне кажется, безразличное выражение.

— Да?

Его губы подрагивают, но он притягивает меня к себе, и я кладу голову ему на колени.

Я мало знаю о его брате. Когда Ти был моложе, он улыбался, когда говорил о нем, закатывая глаза на приказы брата. Если бы его брат выяснил, что он ездит в Торн, у Ти были бы большие неприятности — это я знаю точно.

Каково это — иметь члена семьи, который… заботится о тебе? Близнецы еще такие маленькие, и я знаю, что они любят меня, но для них я — тот человек, который о них заботится.

Моя мать… у меня болит грудь, и я тру ее, пытаясь облегчить боль. Ти перехватывает мою руку и нежно целует костяшки пальцев.

— Тебе повезло, — хрипло говорю я. — Я знаю, что твой брат может быть слишком заботливым, но, по крайней мере, он беспокоится о тебе.

Он вздыхает.

— Все не так просто. Я совершил нечто непростительное. Если он когда-нибудь узнает об этом, то возненавидит меня на всю оставшуюся жизнь.

— Откуда ты знаешь, что это непростительно? Он может удивить тебя, Ти.

— Я знаю, потому что если бы он так поступил со мной, я бы сделал все, что в моих силах, чтобы он страдал. — Он заправляет прядь моих волос за ухо.

— И все же, даже если бы я мог вернуть все назад, я бы этого не сделал. Каким братом это делает меня?

Мое сердце болит за него, я тянусь к его руке и крепко сжимаю. Надеюсь, однажды я познакомлюсь с его братом. И скажу ему, как сильно Тирнон его любит.

***

Меня предупреждали, что Найрант будет недоволен моим отсутствием на тренировке.

В тот момент это было в самом низу моего списка приоритетов, так как я была почти уверена, что умру.

Теперь я сожалею об этом, когда он наклоняется, и его сила давит на меня. В любое другое время я бы дрожала, отчаянно напуганная угрозой. Очевидно, я слишком много времени провожу с Рорриком, если Найрант больше не пугает меня.

— Два дня, — выдавливает он из себя. — Тебе повезло, что новобранцы находятся исключительно в моем подчинении. Если бы ты все еще оставалась гладиатором, ты была бы мертва. Спринт, — приказывает он. — Я скажу тебе, когда можно будет остановиться.

Поскольку спринт, вероятно, является причиной того, что я обрела ту небольшую выносливость, которой обладаю, я киваю и без слов поворачиваюсь, чтобы уйти. Я не против спринта. Что мне не нравится, так это холодный взгляд, который Леон бросает на меня, когда мы с ним встречаемся глазами.

— Я слышал, что произошло прошлой ночью, — говорит он, когда я занимаю свое место у стены. Остальные уже разбиваются на группы. Бедная Этайна стоит в одиночестве, угрюмо глядя на свой кинжал. Она высокая, длинноногая, со смуглой кожей и широкой, обаятельной улыбкой. Я мало с ней общалась, но знаю, что у нас с ней есть кое-что общее.

Из всех новобранцев в этом зале мы самые физически слабые. Хотя бронзовый сигил Этайны длиннее моего почти на полдюйма с каждой стороны. Когда я смотрю, ее сигил светится, и она использует небольшие всплески своей силы, чтобы толкать кинжал по полу.

На другом конце комнаты Калена работает с группой отмеченных серебряными сигилами. Мейва проходит мимо, по-прежнему игнорируя меня, а Леон поднимает бровь, когда Альбион кивает нам обоим.

— У меня не вышло, — говорю я, решая не касаться ситуации с Мейвой. — Роррик заставил меня направить нож на себя.

— Это объясняет, почему ты хромаешь. Это также объясняет, почему я пытался покинуть свои комнаты прошлой ночью, но постоянно путался и забывал, куда я иду, как только выходил в коридор. — Его голос ледяной.

Я морщусь. Я не это имела в виду, когда просила Дейтру отвлечь его. Затем смотрю Леону прямо в глаза.

— Я не собиралась позволять тебе загубить свою жизнь.

— Поэтому ты попыталась загубить свою.

— И это не сработало. Потому что Роррик играет в какую-то игру со своим братом. Если бы ты попытался сделать то же самое, ты бы умер.

Леон сжимает челюсти, но он знает, что я права.

— Твои братья?

— Я не знаю. — Роррик говорит, что Бран не убьет их. Я ему еще нужна. Но…

Его выражение лица смягчается.

— Я знаю.

— Ты должна бежать, новобранец, — кричит Найрант, и Леон бросает на него недружелюбный взгляд, но поднимает щит и протягивает мне.

Я не беру его.

— Найрант не говорил, что я должна бегать с пармой.

Он язвительно улыбается.

— Как здорово, что я оказался здесь, чтобы контролировать твою нагрузку, не так ли?

Ворча, я беру щит и начинаю бегать.

Найрант все время наблюдает за мной, не позволяя присоединиться к остальным.

За несколько минут до окончания тренировки Джорах проскальзывает в одну из боковых дверей в тренировочном зале. Я замечаю его только потому, что собираюсь пробежать по той стороне зала — хотя я настолько устала, что мой спринт превратился в вялую пробежку.

Его широко раскрытые глаза встречаются с моими, но в этот раз я не могу понять его выражение лица. Когда Найрант наконец заканчивает тренировку, и я перехожу на шаг, Джорах подбегает ко мне.

— У тебя очень красное лицо.

Я почти улыбаюсь. Щеки Джораха краснеют, и он опускает взгляд в пол.

— Прости. Я получил твою записку. И оружие. И я спросил Мику. Он сказал, что ты не солгала. Он сказал, что будет меня тренировать. — Его глаза встречаются с моими, когда мы поворачиваем и продолжаем идти. В другом конце зала Леон поднимает руку, прощаясь.

Я снова перевожу взгляд на Джораха.

— Почему ты это сделала, Арвелл? Ты хотела, чтобы я простил тебя?

В Джорахе есть что-то невинное, и я тщательно подбираю слова.

— Я сделала это, потому что сожалею. — Я понижаю голос. — Я не могу рассказать тебе, что произошло с Тиберием Коттой, но обещаю, что однажды я все объясню.

Он опускает взгляд и переминается с ноги на ногу.

— Я не прощаю тебя. Я не могу.

У меня першит в горле, и я пытаюсь сглотнуть.

— Я и не жду этого.

Он мрачно кивает.

— Мне пора.

Я смотрю, как уходит Джорах. Остальные новобранцы уже разошлись, и, должно быть, Империус сегодня тренируется допоздна, потому что входит их группа, Мика и Дейтра погружены в разговор.

Я иду к ним. Встаю на цыпочки и целую Мику в щеку. Его щетина колется под моими губами, и я чувствую, как он улыбается.

— Ты хороший человек.

— Ты слышал это, Праймус? — самодовольно ухмыляется он, и глаза его сияют. — Похоже, у тебя появился конкурент.

Дейтра качает головой, глядя на нас, но я почти уверена, что она прячет усмешку.

Тирнон обнимает меня за плечи, и я смотрю на него, выгнув бровь. Обычно мы стараемся как можно меньше проявлять свои чувства в присутствии других.

— Просто отмечаю свою территорию, — бурчит он, и я закатываю глаза, высвобождаясь из его объятий. Он оглядывает меня с ног до головы.

— Ты выглядишь измученной.

— Найрант был недоволен мной.

Взгляд Тирнона становится холодным, но я качаю головой. Найрант может быть членом Империуса, но он прошел гладиаторскую подготовку. Мне не нужно, чтобы Тирнон вмешивался и усугублял ситуацию.

— Мне нужно в душ.

Тирнон открывает рот, но в дверь входит гвардеец с бесстрастным выражением лица. Он наклоняется к Тирнону и шепчет что-то, чего я не слышу. Когда глаза Тирнона встречаются с моими, они темные от горя.

— Арвелл.

Я знаю это выражение его лица.

Страх пронзает меня, как удар кулаком в живот.

— Мои братья.

Он берет меня за локоть и уводит от Империуса.

— Нет, — говорит он. — Леон.