Мы те, кто умрет

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Я мгновенно срываюсь с места, смутно осознавая, что Каррик и Герит бегут рядом со мной. Но вскоре я оставляю их позади, мчусь по улицам, уворачиваюсь от матерей с детьми, цепляющимися за их юбки, пар, идущих рука об руку, карманников, снующих в толпе.

О боги. О боги, пожалуйста.

Мои легкие горят, но я поднимаю колени выше, машу руками сильнее.

Что-то ломается у меня в груди.

Нет. Это не оно. Я не теряю своего брата.

Этого не может быть.

Я сворачиваю за угол, и в поле зрения появляется мой дом.

Эврен лежит без сил рядом с нашей входной дверью, хватая ртом воздух. Бран стоит в нескольких футах от него, накинув на голову толстый плащ, и спокойно наблюдает, как мой брат задыхается.

— Что ты наделал? — требовательно спрашиваю я, направляясь к Эврену.

— Я не прикасался к ребенку, — говорит вампир оскорбленным тоном.

— Эврен. Просто дыши.

Его лицо покрывается красными пятнами, дыхание становится прерывистым. Он хватается за мою тунику и пытается что-то сказать. Но из его горла вырывается только сдавленный хрип.

Если бы я могла, я бы вырвала свои легкие и отдал их ему.

Герит с побелевшим лицом падает рядом со мной. За его спиной ругается Каррик.

— Нам нужно отвести его к целителю.

Его слова бессмысленны. Я была у каждого целителя в Торне, и ни один из них не может облегчить эти приступы дольше, чем несколько дней. К тому же у нас нет времени. Это хуже, чем любой приступ, который Эврен переносил до сих пор. Я притягиваю его к себе, как будто моя близость может наполнить его легкие столь необходимым воздухом.

— Это поможет? — Бран достает из кармана плаща два тоника для легких.

Каррик замирает. Медленно поднимается на ноги. Вампир игнорирует его. Самоуверенный ублюдок. Я видела, как сражается Каррик, и он, может, и не победит, но точно причинит Брану боль.

— Ты знаешь, что помогут. Пожалуйста, дай их моему брату. — Я не слишком горда, чтобы просить. Особенно, когда глаза Эврена так широко раскрыты. Когда он смотрит на своего брата-близнеца так, словно молча прощается с ним. Когда Герит дрожит, а по его лицу текут слезы.

Бран спокойно говорит:

— Я так и сделаю. Как только ты согласишься на нашу сделку.

— Сделку? — выдавливает Каррик сквозь зубы.

— Мне нужен гладиатор для императора. — Бран упускает небольшую деталь о том, что тот будет его шпионом и должен будет убить императора. — Выбор за тобой.

Каррик горько и отрывисто смеется.

— Нет.

— Велл, — говорит Герит и берет брата за руку.

Эврен цепляется за мою тунику, пока я не встречаюсь с ним взглядом. Он отчаянно мотает головой, все еще слишком задыхаясь, чтобы говорить. Его губы синего цвета, мышцы на груди и шеи вздулись.

Мой брат умирает прямо у меня на глазах.

— Соглашайся на нашу сделку, и твой брат поправится, — вкрадчиво говорит Бран.

Каррик делает шаг к нему.

— Отдай тоники.

Бран поднимает темную бровь. А затем роняет один из флаконов.

Я вскрикиваю, но уже слишком поздно. Флакон разбивается вдребезги, стекло разлетается, а тоник превращается в фиолетовую лужу на камне.

Бесполезно.

Впустую.

Потрачен.

— Упс, — говорит Бран. На этот раз, когда он улыбается, видны его клыки. Я понимаю, что это угроза, и достаю один из своих кинжалов. Один из моих серебряных кинжалов.

Его глаза вспыхивают, но улыбка остается на лице. Он думает, что я блефую.

Но я не блефую.

— Брось последний тоник, и я тебя убью.

— Твой брат умрет.

— И ты тоже. Мне кажется, Эврену это понравилось бы.

— Мне тоже, — говорит Герит.

Бран поднимает тоник выше.

— Простая клятва.

Эврен обмякает в моих объятиях, проигрывая битву за дыхание.

Это гораздо серьезнее, чем я думала. Бран нуждается в том, чтобы я убила императора, иначе он не стал бы так утруждаться.

Я был обречена с того момента, как вампир решил, что я стану его послушным орудием. И если бы я согласилась на его сделку прошлой ночью, мой брат сейчас не был бы на грани потери сознания.

Я знаю, когда у меня нет выхода. И я не буду смотреть, как умирает мой брат.

— Хорошо.

Из Каррика вырывается проклятие.

— Арвелл.

Я игнорирую его.

— Сначала дай мне тоник, — говорю я Брану.

Он протягивает мне флакон.

Вливая его в рот Эврена, я понимаю, что этого будет недостаточно. Но его дыхание немного выравнивается, и бледное лицо Герита обретает краски, когда он обнимает брата за плечи.

— Позволь мне. — Бран кусает себя за запястье, и кровь стекает по его руке. Когда он наклоняется и прижимает руку к губам Эврена, Каррик едва сдерживает рвотный позыв. Герит бледнеет. Я безжалостно зажимаю нос Эврена и заставляю его проглотить.

Он делает это. Кровь вампира не вылечит болезнь его легких. Но она исцелит повреждения, нанесенные его телу этим приступом.

Через несколько минут дыхание Эврена выравнивается и ему хватает сил сесть, прислонившись к нашей входной двери.

Герит встает на ноги, оскаливается и бросается на вампира, размахивая кинжалом.

Одним из моих кинжалов. Должно быть, он снова пробрался в мою комнату.

Каррик сбивает Герита с ног, выхватывает из его руки кинжал и бросает мне. Я ловлю его, а Бран хмуро смотрит на них обоих.

Герит впустую машет рукой в сторону вампира, пытаясь вырваться из хватки Каррика.

— Однажды я убью тебя.

Бран окидывает его равнодушным взглядом, а затем поворачивается ко мне. Даже с его тяжелым плащом он, должно быть, заплатил больше денег, чем я могу себе представить, за солнечный тоник, который позволяет ему находиться на улице в это время суток. Ходят слухи, что эти солнечные тоники сводят вампиров с ума, но Бран, похоже, совершенно не страдает.

— Мы уезжаем через два часа.

— Через два часа?

— Я потратил здесь уже достаточно времени. Будь готова к отъезду. И, Арвелл — он улыбается, — договор есть договор. Если ты попытаешься сбежать, я убью обоих твоих братьев.

Повернувшись, Бран исчезает. От лица Каррика отливает вся кровь, когда он отпускает Герита.

— Что это было, Велл?

Я открываю рот, но не могу произнести ни слова. Я только что вырыла себе могилу.

Я смутно осознаю, что Герит помогает Эврену подняться на ноги. Слезы текут по лицу Эврена, когда он с несчастным видом смотрит на меня.

Мои губы онемели, но я заставляю себя произнести следующие слова.

— Каррик, мне нужно, чтобы ты побыл с ними некоторое время.

Он делает шаг ко мне, уже протягивая руки.

— Не делай этого. Может быть… может быть, ты сможешь попросить его.

Всего несколько минут назад он убеждал меня, что мне больше не к кому обратиться. Я глухо смеюсь.

— Даже если бы я смогла найти Ти, ты правда думаешь, что ему было бы не все равно?

Он бросил меня в худший день моей жизни. И небольшая часть меня — упрямая, сварливая часть, которой я не особенно горжусь — предпочла бы умереть, чем попросить его о чем-либо.

Я отгоняю эту мысль. У меня заканчивается время.

— Присмотри за ними, пока я не вернусь. Пожалуйста.

Каррик кивает, и, бросив последний взгляд на своих братьев, я бросаюсь бежать по мощеной улице. Я не могу сломаться. У меня нет времени. Но глаза печет, а горло сжимается, и каждый вздох обжигает, как кислота.

Два часа.

Я бегу мимо таверн и фонтанов. Мимо аптеки Перрина и небольшого рынка, где я должна была завтра пополнить наши запасы эфирных камней. Я проталкиваюсь сквозь толпу, игнорируя проклятия и крики. Я огибаю препятствия, несусь по переулкам, пока, наконец, наконец, не добираюсь до окраины Торна.

Если это происходит — а какая-то часть меня все еще уверена, что не происходит — у меня есть единственный шанс.

Леон.

Он по-прежнему живет недалеко от леса, рядом с большой поляной, где мы с его дочерью когда-то тренировались каждый день в течение многих лет, готовясь к нашему участию в «Песках». В те времена этот домик был очаровательным, с большим огородом и розами, за которыми ухаживала Кассия. Розами, которые мы срезали и продавали знати.

Теперь забор местами разрушен, а розы…

Я замедляю шаг, пытаясь отдышаться. У меня внутри все переворачивается, и к горлу подкатывает кислый, горький вкус. Когда-то близнецы считали Леона своим приемным дедушкой.

Но это было до того, как я потерпела неудачу.

Я заставляю себя подняться по ступенькам, не удосужившись постучать. Он все равно не откроет.

Через несколько недель после смерти Кассии я оставила еду у этой двери. Ее съели животные, а мужчина внутри был слишком упрямым, чтобы принять то, что я предлагала. Когда я вернулась, я не смогла сдержать горечи от такого расточительства.

Я распахнула дверь и наорала на Леона, что ради этого хлеба я лишила ужина моих братьев на той неделе, а у него даже не хватило порядочности притвориться, что он съел его.

Он огрызнулся в ответ, что я слишком труслива, чтобы смотреть ему в глаза после того, как стоила жизни его дочери.

В этом обвинении не было ничего нового. И все же я бы лучше проглотила яд, чем услышала от него эти слова.

Леон уставился на меня, в его глазах мелькнуло сожаление, но его упрямый подбородок решительно смотрел вперед. Он отказался извиняться. Это было нормально. Мы оба знали, что я не заслуживаю извинений.

Но я положила в его холодильник еще хлеба и мяса. И он съел их. Я продолжала навещать его по крайней мере раз в неделю. Ради Кас. Потому что она поступила бы так же для меня.

И, боги, она была бы в ужасе от состояния этого дома.

Некогда цветущий сад теперь зарос сорняками, краска на деревянной обшивке выцвела и облупилась, а синие ставни, которые так любила Кас, перекосились.

Этот дом когда-то был гордостью и отрадой Леона, приобретенный на деньги, заработанные в «Песках».

Расправив плечи, я захожу внутрь. В домике душно, как будто Леон месяцами не открывал окна. Огонь почти погас, а на каминной полке беспорядочно разбросаны щепки для растопки.

Леон входит в комнату; его серые глаза заспанные, а на одной щеке отпечатался след от подушки. Он по-прежнему похож на большого медведя, с широкой, упрямой челюстью и высоким лбом. В его темных волосах и небритой бороде кое-где проглядывает седина, и от этого у меня внутри все переворачивается.

— Я больше не смогу навещать тебя, — говорю я.

Между нами повисает тишина, он не сводит с меня пристального взгляда. Наконец он отворачивается.

— Отлично. Ты мне не нужна.

Я пялюсь на его затылок. Раньше, когда он тренировал нас на улице, его кожа каждое лето приобретала светло-коричневый оттенок, но сейчас он бледнее, чем я когда-либо видела. Как будто горе подточило его силы. Как будто оно высосало из него всю жизнь.

— Я приму участие в «Расколе».

Тишина обзаводится зубами, которые впиваются в меня. Леон медленно поворачивается. Его глаза больше не сонные. Нет, теперь они холодные, как серая сталь.

Двадцать лет назад император сделал «Пески» обязательными для всех отмеченных сигилами.

Победителям «Песков» настоятельно рекомендуется вступить в ряды гвардии Президиума. Хотя другие участники все равно должны пройти строгий отбор, победителям сразу же предоставляется право участвовать в «Расколе». Но для меня — и для Кас — участие в «Расколе» никогда не было целью. Все, чего мы хотели, — это выжить в Песках и наконец начать жить полной жизнью.

Мои руки начинают дрожать, и я засовываю их в карманы.

— Ты хочешь таким образом оскорбить ее память? — требует ответа Леон.

Боги, он всегда знает, куда нанести удар. У меня так сдавливает горло, что я едва могу говорить, и мне приходится сделать медленный, глубокий вдох.

— Я должна.

— Тебе нечего делать на этой арене.

— Я знаю. Но я все равно должна это сделать.

— После каждого набора менее половины участников остаются в живых. Из тех, кто выживает, еще треть умирает во время обучения в качестве новобранцев Гвардии.

Я хорошо знакома со статистикой. И все же сердце уходит в пятки.

— Я знаю. Но это ничего не меняет.

— Убирайся вон из моего дома.

— Хорошо. Каррик будет заглядывать к тебе.

— Вон! — рычит Леон, и порыв ветра с силой распахивает его входную дверь. Его серебряный сигил светится, лицо краснеет, и во мне вспыхивает крошечная искра удовлетворения. По крайней мере, испытывая ярость, он снова выглядит живым.

Я направляюсь к двери. Он следует за мной, не в силах оставить все как есть.

— О чем ты думаешь?

Обернувшись, я смотрю в его безжизненные глаза. И рассказываю ему о Бране. Говорю, что Бран хочет, чтобы я пережила «Раскол». Я не рассказываю ему о другой части моей сделки. О той, которая связана с хладнокровным убийством. Если меня поймают, Леон, по крайней мере, сможет поклясться, что не имеет к этому никакого отношения.

Леон прислоняется к дверному косяку, чтобы не упасть.

— Зачем вампиру появляться и шантажировать тебя, чтобы ты пережила «Раскол»?

Я не отвечаю, и он прищуривается.

— Это смертный приговор.

— Либо я сделаю это, либо мой брат умрет.

Его взгляд становится отрешенным, ошеломленным.

— Я тренировал вас обеих, — говорит он. — В искусстве владения мечом вам не было равных.

Горло сводит болью.

— Я знаю.

— И все же моя дочь умерла. — Его взгляд становится острым, как лезвие. — Теперь ты старая, и твоя травмированная лодыжка подведет тебя. Ты тоже умрешь.

— Я не старая. — Я чувствую себя старой.

— Мы оба знаем, что возраст на арене не то же самое, что возраст от рождения. Ты хромаешь в холодную погоду.

Я понятия не имею, откуда он это знает, ведь он никогда не выходит из дома.

— Какую часть фразы «у меня нет выбора» ты не понимаешь?

— В прошлый раз у тебя тоже не было выбора.

— Это не то же самое.

— О, я знаю, что это не то же самое. Вы были безрассудны. Обе. Вы думали, что можете сыграть в эту игру и выиграть — без последствий. Но на самом деле игра играла вами. И теперь ты хочешь попробовать сыграть в эту игру снова. Но ты потеряла ту искру, которая делала тебя великой. Сделай это и умрешь.

— Я просто должна пережить «Раскол». — Мои слова звучат поспешно и отчаянно. — Я сделаю это, и у моих братьев будет будущее.

Леон только качает головой.

— Со мной все будет хорошо. — Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и бросаю последнюю фразу. Фразу, которая, я знаю, проникнет глубоко.

— Меррик будет тренировать меня.

Ошеломленная тишина.

Я ускоряю шаг, быстро удаляясь по тропинке.

— Меррик? — Леон бежит за мной, вероятно, двигаясь быстрее, чем когда-либо за последние годы.

Я — кусок дерьма, манипулирующий им. Но у меня нет выбора. Я стала медленнее, хотя это можно исправить. Зато я стала жестче. Та часть меня, которая была способна радоваться, умерла вместе с последним вздохом моей подруги. А вся мягкость, которая у меня оставалась, иссякла в тот момент, когда я узнала, что Ти ушел.

Если Леон не будет меня тренировать, я умру. И он сделает это, потому что позволить мне уйти одной все равно, что плюнуть на могилу его дочери.

Я рассчитываю на это. Потому что я трусливый червь. И потому что он — мой единственный шанс.

— Арвелл.

Мое имя как удар холодного клинка, и я поворачиваюсь, чтобы встретить его.

Леон пристально смотрит на меня. Он точно знает, что я сделала. Почему я пришла сюда. И в его глазах злоба сражается с горькой яростью.

— Я подумаю об этом.