Мы те, кто умрет

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Проходит три часа, прежде чем у меня получается вытащить себя из постели. Я ополаскиваю лицо водой и прохожу через общую комнату Империуса, игнорируя хмурый взгляд Дейтры и гримасу Мики.

Я вижу, как Мейва с Бренином идут в столовую.

Ужин. Должно быть, пора ужинать. Это объясняет запах жарящегося мяса и хлеба. При мысли о еде в животе у меня неловко урчит.

— Мейва.

Она замирает.

— Да?

Ее глаза такие холодные. Я сглатываю.

— Можно с тобой поговорить?

— Да.

Бренин уходит.

— Я тебя догоню.

— Я хотела извиниться, — говорю я, когда мы остаемся вдвоем. — За то, что сказала раньше.

Мейва скрещивает руки.

— Послушай… — Я откидываю с лица выбившуюся прядь волос. — Нет оправдания тому, как я с тобой разговаривала. Но… я только что прочитала письмо. От… человека, который умер. Человека, которого я любила.

В ее глазах мелькает понимание, но они не становятся теплее.

— Я… горевала, — признаюсь я. — И злилась. И выместила это на тебе.

Мейва неоднократно страдала от того, что ее отвергали те, кто был ей дорог. Я видела боль, которую она пытается скрыть каждый раз, когда ее отец смотрит мимо нее, как будто она невидимка. В своем горе и в неуклюжей попытке защитить ее от гнева императора я вновь разбередила эти раны. Она заслуживает лучшего. И она уже в любом случае связана со мной.

Она качает головой, ее веснушки резко выделяются на бледной коже.

— Это я должна извиниться. Мне жаль, что ты потеряла кого-то, Арвелл. И мне жаль, что я пыталась навязать тебе свою дружбу.

— Мейва…

Она поднимает руку.

— С момента своего прибытия сюда ты ясно давала понять, что тебе никто не нужен. — Она горько смеется. Я и представить себе не могла, что кто-то вроде Мейвы способен на такой смех.

Вот что ты делаешь. Ты отравляешь людей.

— Ты знаешь, каково это — пытаться подружиться с кем-то, и каждый раз, когда ты думаешь, что вы разделили прекрасный момент, момент взаимопонимания… этот человек выглядит так, будто его тошнит? Можешь себе представить, как это больно?

— Мейва…

— Нет, Арвелл. Я приняла тебя, когда никто другой даже не хотел разговаривать с тобой. Не потому, что мне было жаль тебя, а потому, что я думала, что тебе нужна подруга. Как и мне. И я ошиблась. Ты так уверена, что тебе лучше в одиночестве, и, возможно, ты права. Раз ты не хочешь и не нуждаешься в моей дружбе, я избавлю тебя от нее.

Бросив на меня долгий взгляд, она поворачивается и уходит.

Я смотрю ей вслед, и все мое тело немеет.

Глаза печет, горло сжимается. Ладно. Ладно. Так даже лучше. Если ее когда-нибудь допросят правдоискатели, она сможет сказать им, что мы не друзья. И никогда не были.

Сдерживая эмоции, я возвращаюсь в квартал Империуса.

Когда я подхожу, Тирнон ждет меня у двери. Его глаза настороженно встречаются с моими, он бросает на меня вопросительный взгляд.

Я отпираю дверь и жестом приглашаю его войти. Он поднимает руку и касается невидимой защиты.

— О. — Мои щеки вспыхивают. Прошло столько времени, а я все еще забываю. — Тирнон, — говорю я официальным тоном. — Не соблаговолишь войти?

Он заходит внутрь, я закрываю за нами дверь и прислоняюсь к ней.

Тирнон хмурится.

— Ты выглядишь измученной.

— Я… Мейва…

И я ошиблась. Ты так уверена, что тебе лучше в одиночестве, и, возможно, ты права. Раз ты не хочешь и не нуждаешься в моей дружбе, я избавлю тебя от нее.

Тирнон протягивает руку, его глаза темнеют.

— Иди сюда.

Я делаю шаг навстречу, и он обнимает меня. Его губы мягко касаются моих. Нежно. Это поцелуй, полный тоски. Поцелуй с оттенком горечи. Поцелуй, отягощенный воспоминаниями о том, кем мы могли бы быть.

У меня перехватывает дыхание. Император отнял у нас столько лет. Столько воспоминаний. Будущее. А завтра вечером либо Совет вампиров, либо сам император отнимет у нас то немногое, что осталось.

Теперь я понимаю, какую боль и ярость испытывал Тирнон, когда его заставили уйти от меня. Когда его заставили притвориться, что меня больше не существует.

А когда я действительно перестану существовать?

Моя смерть сломает его. Неизбежность этого пронзает меня, заставляя оттолкнуть его. Как будто я могу найти слова, достаточно горькие, чтобы смягчить удар от моей предстоящей гибели.

Я должна помнить один важный факт: все время, что мы провели вместе, было украдено у судьбы. У нас не было будущего. Никогда не было бы брака, детей. Никогда не было реальности, в которой я не умерла бы на несколько веков раньше Тирнона.

— Ты дрожишь. Поговори со мной, Велл. Что не так?

— Просто поцелуй меня еще раз. Поцелуй меня еще раз и не останавливайся.

Он проводит рукой по губам, и я вижу, как он колеблется, стоит ли продолжать. Поэтому я запускаю руки под его тунику, наслаждаясь ощущением теплой кожи.

— Я хочу этого. Не заставляй меня умолять.

Тирнон утыкается носом в мое ухо.

— Тебе никогда не нужно умолять меня об этом.

По моему настоянию он срывает с себя тунику, обнажая широкую мускулистую грудь, от которой у меня поджимаются пальцы на ногах.

Я хочу раствориться в нем. Я хочу создать последнее воспоминание для нас обоих. И эгоистично запечатлеть себя на его коже, чтобы он никогда меня не забывал.

Его глаза — бездонные голубые озера, и он внимательно смотрит на меня, как будто пытается прочесть мои мысли. Когда я опускаю взгляд, он смеется и нежно стягивает с меня тунику.

Одна его рука скользит к моей шее, пальцы зарываются в мои волосы. Он целует меня, как будто я что-то драгоценное, хрупкое и… любимое. Наш поцелуй становится глубже, мой живот сжимается от предвкушения, грудь тяжелеет.

— На этот раз ты не будешь торопить меня, — шепчет он мне на ухо, и я издаю смешок, который больше похож на рыдание. Он медленно отстраняется. — Арвелл.

— Не сейчас. Позже.

Это ложь. К тому времени, когда он поймет, будет уже слишком поздно.

Тирнон хмурится, но не спорит, берет меня за руку и ведет к кровати. Покрывало мягкое и шелковистое на ощупь, и я закрываю глаза, наслаждаясь прикосновением его губ, пока он нежно целует мою челюсть, лаской его рук, когда он снимает с меня кожаные доспехи, его тихим проклятием, когда он смотрит на мое тело.

Мне повезло. Мне так повезло, что мне было даровано это время с ним. Мое сердце болит от времени, потраченного впустую, от дней, которые я провела, прикрывшись своей яростью как щитом, прежде чем по-настоящему поняла все, что пережил Тирнон. Все, чем он пожертвовал, чтобы защитить меня.

Наши глаза встречаются, и его улыбка яркая, ослепительная, от нее захватывает дух. Мое сердце разрывается, но я улыбаюсь в ответ, наслаждаясь этим моментом.

Тирнон изучает мое лицо, его выражение лица становится уязвимым, раненым.

— Что ты натворила?

Я качаю головой, и по моей щеке скатывается одинокая слеза.

— Арвелл.

— Просто люби меня, Тирнон. Прошу тебя.

— Я люблю. Боги, ты же знаешь, что люблю. — Он прикасается губами к моей ключице, и я вздрагиваю. И он делает это снова. И снова.

Спускаясь ниже, он пронзает ткань между моими грудями одним чертовски острым клыком, а затем дергает вверх. Ткань трещит, и он срывает ее руками, из его горла вырывается стон, когда моя грудь освобождаются.

Он втягивает губами сосок и проводит по нему языком, пока я не ахаю, впиваясь ногтями в его плечи. Но он уже движется ниже, останавливаясь, чтобы укусить здесь, поцеловать там, его язык скользит по одному месту, прежде чем его клыки нежно царапают другое, пока я не начинаю стонать, выгибаясь ему навстречу и отчаянно нуждаясь в облегчении.

Тяжелое, томное упоение разливается по моему телу, когда Тирнон раздвигает мои бедра, его пальцы касаются чувствительной кожи под коленями. Когда он опускает голову, я запускаю пальцы в его волосы, уже дрожа от желания.

Проводя по мне языком, он находит ритм, лаская, поглаживая и дразня. Когда он касается клитора, я стону и дергаю его за волосы. Тирнон хрипло рычит, доводя меня до еще большего возбуждения.

Весь остальной мир исчезает, и я могу думать только о том, как его рот ласкает меня, как его руки сжимают мои бедра, о том, какие удовлетворенные звуки он издает.

— О боги, о боги, о боги…

Мой оргазм пронзает меня, и я бьюсь в его руках, испытывая наслаждение. Тирнон продолжает, пока я не обмякаю, мое тело дрожит от удовольствия. Когда он поднимает голову, его глаза светятся порочным восторгом.

— Я скучал по твоему вкусу, — шепчет он, снова опуская голову, чтобы покрыть поцелуями внутреннюю часть моих бедер. — Я скучал по тихим звукам, которые ты издаешь.

Мои щеки вспыхивают, и он улыбается мне. Но его лицо пылает от желания.

Я тянусь к нему, он сбрасывает свои штаны и становится на колени между моих бедер. Я издаю один из тех тихих стонов, и его улыбка становится еще шире.

— Я хочу тебя. Сейчас же.

Он медленно входит в меня, и я обхватываю его ногами за талию, двигая бедрами. Он не торопится, выходит, толкается глубже, снова выходит. Когда он наконец оказывается во мне, он стонет.

— Помнишь, как мы занимались этим в последний раз? Перед тем, как я ушел? — Его голос низкий и хриплый, и он снова выходит, а затем проникает глубже.

Обхватив его руками, я подаюсь навстречу, желая большего.

Он сжимает ладонью мое лицо, чтобы поцеловать, и я ахаю у его губ, когда он входит в меня полностью.

— Я помню, — шепчет он, двигая бедрами, а я отчаянии тяну его ближе. Наслаждение обжигает меня изнутри, низкое и настойчивое, пока я не начинаю задыхаться.

— Ты знал, что это будет в последний раз? — на выдохе спрашиваю я.

За несколько дней до «Песков» мы встретились с Тирноном после тренировки. Мы боролись, как дети, а потом занимались любовью с безудержной радостью двух людей, у которых было все время в мире.

Мысль о том, что он мог притворяться…

Тирнон замирает.

— Нет. Есть так много вещей, которые я бы сделал по-другому, Арвелл. Но тот день… Я переживал его мысленно тысячу раз. У тебя в волосах была трава, твои глаза блестели. Я поддразнивал тебя, что ты используешь меня, чтобы унять волнение. Ты ответила мне, что ожидаешь от меня большего, чем просто унять волнение. К тому времени, когда мы закончили, ты совершенно расслабилась.

Мои глаза наполняются слезами, и Тирнон утыкается носом в мою щеку.

— У меня получилось.

Я смеюсь над его самодовольной улыбкой, и он снова прижимается ко мне. Он покрывает мое лицо поцелуями, его рука скользит между нами, и я задыхаюсь от прилива удовольствия.

Он снова ласкает меня, проникая глубже. Внезапный всплеск ощущений заставляет меня стонать, и его глаза темнеют.

Губы Тирнона впиваются в мои, наши языки переплетаются, тела сливаются воедино. Он входит снова и снова, его ритм толкает меня все выше, его пальцы ведут меня к грани блаженства.

И все же оргазм наступает почти неожиданно. Он проносится сквозь меня, нарастая снова и снова, пока я содрогаюсь в его объятиях. Тело Тирнона напрягается, он проникает глубоко и замирает, когда кончает в меня.

Нас обоих потряхивает, и он опускается на меня, на мгновение наваливаясь всем своим весом, прежде чем откатиться в сторону. Ни один из нас не произносит ни слова, но его рука скользит по моей спине, когда я прижимаюсь к нему.

Он обнимает меня всю ночь, согревая и утешая своим присутствием. А когда я просыпаюсь, его уже нет.

***

В оцепенении я принимаю душ, заплетаю влажные волосы в косу и смотрю на свой сигил.

Если бы я знала, как контролировать свою силу, у меня, возможно, был бы шанс на ужине императора. Я могла бы использовать воду Тиберия, чтобы затопить комнату после того, как убью императора, и обеспечить себе несколько минут для побега.

Я не голодна, но все равно отправляюсь на завтрак и сажусь рядом с Микой, который кивает мне в знак приветствия.

— Праймуса здесь нет, — без всякой необходимости говорит он.

— Я заметила.

— Если бы он был здесь, он бы сказал тебе поесть.

Я скалюсь на него.

— Тогда хорошо, что его здесь нет.

Он кладет локоть на стол и подпирает рукой подбородок.

— На вас двоих так интересно смотреть…

— Мика. — в голосе Нерис звучит предостережение, когда она опускается на свободное место рядом со мной. Она изучает мое лицо. — Ты выглядишь измученной.

Я пожимаю плечами, а она качает головой, протягивая мне кусок лепешки и фрукты. Вздохнув, я откусываю кусочек.

Дейтра и империум по имени Долен шепчутся в другом конце стола, а Орна сидит и смотрит на пустой стул напротив нее.

Стул Луциуса.

Мейва входит в столовую, и наши взгляды на мгновение встречаются, прежде чем она отворачивается, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица.

Я не могу этого сделать. Поднимаясь на ноги, я игнорирую устремленные на меня взгляды и направляюсь к Дейтре, роняя написанную мной записку рядом с ней.

Я прошу об услуге.

Она просматривает инструкции и быстро кивает мне. Хорошо. Она позаботится о том, чтобы Леон не приближался к дворцу.

Я почти дохожу до императорских покоев, когда снова чувствую это.

Тот же всепоглощающий страх. Холод, пробирающий до костей. Осознание того, что кто-то — или что-то — наблюдает за мной.

Я останавливаюсь и едва дышу. Кожа на моих руках покрывается мурашками, которые устремляются к основанию шеи.

— Помоги мне.

Мой желудок сжимается. Я должна была кому-нибудь рассказать. Должна была проглотить свою гордость, преодолеть страх и признаться, что слышу странные голоса.

— Он хочет, чтобы мы вернулись.

Мое сердце замирает, затем начинает бешено колотиться в груди, пульс стучит в ушах.

Этого не может быть. Я знаю, что этого не может быть. И все же…

— Грейдон?

Невозможно.

— Он хочет, чтобы мы вернулись.

Ужас царапает горло, рот становится сухим, как песок. Это был голос Грейдона. Тот самый голос, который всегда шутил и находил добрые слова. Я не очень хорошо его знала, но не сомневалась, что он был хорошим человеком.

То же самое тянущее чувство охватывает меня, и на этот раз я заставляю себя двигаться, отказываясь поддаваться инстинкту застыть на месте.

Первый шаг — самый трудный. А потом я срываюсь на бег, позволяя этому ощущению вести меня.

К нему.

Я не понимаю. Я видела его тело.

— Он хочет, чтобы мы вернулись.

Я дрожу, игнорируя желание зажать уши руками.

— Кто? — спрашиваю я вслух.

Ответа нет. Я следую за этим ледяным присутствием, пока не оказываюсь рядом с кварталом Империуса, и смотрю на глухую стену. Я не позволяю себе колебаться. Глубоко вздохнув, я прижимаю руку к стене, и она распахивается, открывая тускло освещенный коридор.

Я вхожу в коридор, и дверь за мной закрывается. В нос ударяет гнилостный запах разложения, и я иду по коридору, спускаюсь по лестнице, пока отвратительный запах становится все сильнее. Я дышу ртом, открывая дверь внизу лестницы.

Семь столов, на каждом из которых лежит тело. Каким-то образом я оказалась в морге. Но здесь нет других гладиаторов — тех, кто погиб на арене. Это все люди, которые были найдены мертвыми в Лудусе.

Трое из них были обнаружены до моего прибытия, когда другие гладиаторы уже приступили к тренировкам. У сотен людей могла быть возможность убить их — а может, и больше, в зависимости от того, сколько людей знают о скрытых туннелях.

Я делаю шаг ближе и мужественно подавляю очередной рвотный позыв. Запах горький, с металлическим привкусом, с легкой кислинкой и оттенком дыма. В воздухе чувствуется сырость, как от плесени, с едва уловимым намеком на застоявшуюся гниль. Тошнотворный привкус застревает в горле.

Тот, кто использовал свою силу, чтобы остановить разложение, также запер здесь запах, и он стал таким концентрированным, что комната наполнилась эссенцией смерти.

Грейдон лежит ближе всех, и я не могу не вспомнить его непринужденную улыбку. Сейчас его лицо искажено гримасой.

— Он хочет, чтобы мы вернулись.

— Помоги мне.

Я заставляю себя подойти еще на шаг ближе. Мою кожу начинает покалывать, пульс учащается, внутри разливается неотвратимое чувство гибели.

Все тела одновременно открывают глаза.

И они светятся ярким, ядовито-зеленым светом.

Мой меч оказывается в руке прежде, чем я осознаю, что двигаюсь, и я сгибаю колени, оставаясь наготове, пока что-то холодное скользит по моей спине.

Вот почему нельзя приносить людей в жертву богу разрушения.

Я оцениваю расстояние до двери. Пять шагов.

Тела не двигаются. Но их глаза продолжают светиться этим жутким зеленым светом.

Голова кружится, и я смотрю на труп Грейдона.

— Пожалуйста, скажите мне, что его там нет. Пожалуйста, скажите мне, что он перешел в загробный мир.

— Он хочет, чтобы мы вернулись.

— Грейдон? — Мой голос едва слышен.

Внезапно в комнате появляется что-то злобное, и меня швыряет на колени, а мир вокруг начинает бешено вращаться.

— Мой.

Это новый голос. Голос, который звучит как тысяча криков одновременно. Я съеживаюсь, закрывая уши ладонями.

Нет. Что бы это ни было… кому бы ни принадлежал этот голос — и у меня есть смутное подозрение, что это худший из возможных сценариев — он не должен заточать людей в их телах. Они и так достаточно настрадались.

Я хотела бы сказать, что это мужество заставляет меня встать на ноги. На самом деле, это негодование. Несправедливость этой ситуации, этой империи, этой жизни.

И, если честно, это чистая импульсивность.

— Нет, — шиплю я в ответ, хлопая Грейдона ладонью по лицу. — Уходи, Грейдон. Будь свободен.

Я вкладываю каждую каплю своей воли в этот приказ, представляя, как то, что от него осталось, освобождается от трупа передо мной и отправляется в новое место. В какое-то спокойное место.

Ощущение чьего-то злобного присутствия не покидает меня. Мне кажется, что оно наблюдает. Ждет.

Зеленый свет исчезает из глаз Грейдона. Я сразу чувствую разницу. Он ушел.

Как и странная, опасная, невидимая сила в этой комнате.

Дрожа, я заставляю себя проделать то же самое с каждым телом. Я не знаю имен всех жертв, но похоже, достаточно усилия моей воли. Жуткий зеленый свет исчезает из их глаз у одного за другим.

К тому времени, когда я заканчиваю, я промерзаю до костей и чувствую себя на грани истерики. Последнее убийство произошло в день третьего испытания. Я думала, это означает, что все закончилось. Но есть вещи похуже смерти.

Например, оказаться запертым в собственном гниющем трупе.