Ничего кроме правды. Нюрнбергский процесс. Воспоминания переводчика

О самоубийстве Геринга

Только самому близкому человеку и только через год, уже в Москве, я решилась рассказать об этом случае. Тому была и еще одна причина — самоубийство Геринга. Если писать всё, то надо рассказать и об этом.

16 октября 1946 года, за два с половиной часа до казни, Геринг принял цианистый калий. А надо сказать, что советские переводчики уже с 6 октября находились в Советской зоне оккупации в Лейпциге и прилежно правили стенограмму процесса, сличая ее русский перевод с подлинником. Однако между Нюрнбергом и Лейпцигом была бесперебойная связь, и весть о самоубийстве Геринга дошла до нас молниеносно.

Ко мне, казалось бы, всё это не имело никакого отношения, если бы не тот самый случай с объятиями и не мои неустойчивая психика и чересчур живое воображение. Я восприняла эту весть как грозящую мне неотвратимую опасность. Такое восприятие моим молодым соотечественникам покажется смешным. Им неведомо, что советский страх был особым всепоглощающим чувством. Он возникал внезапно, по самым невообразимым причинам или вовсе без причин. Людям моего возраста не надо объяснять, почему я боялась не мертвого Германа, а живых свидетелей — корреспондента и охранника, которым ничего не стоило за кружкой пива разболтать то, о чем я боялась не то, чтобы говорить, но и вспоминать. И тогда меня могли бы заподозрить в передаче Герингу ампулы с ядом!

С момента самоубийства Геринга начались поиски ответов на множество вопросов, главным из которых был и остается вопрос о том, кто и как передал яд подсудимому. Честно говоря, у меня этот вопрос не вызывал острого любопытства, и это потому, что — да простит меня полковник Эндрюс — условия для незапланированных контактов с подсудимыми в Нюрнберге все-таки были. Мой советский опыт подсказывает мне, что бывают случаи, когда можно усыпить бдительность любой, даже самой зверской охраны. Конечно, полковника не на шутку бы рассердило такое заявление, да еще со стороны переводчика. Но факт остается фактом — ампула с ядом была передана рейхсмаршалу, и все продуманные до мелочей тюремные запреты были преодолены. Преступник сумел доказать тюремщику, что «маршалов не вешают». И не только доказать, но и написать ему об этом в предсмертной записке.

Мы находились уже в Лейпциге, и туда из Нюрнберга продолжали поступать всё новые сообщения. Под подозрением оказывались все, кто по разным поводам и без повода ветре-чался с подсудимым в тюрьме и во Дворце юстиции. Была создана специальная комиссия по расследованию обстоятельств самоубийства. Впрочем, её выводы были впоследствии раскритикованы и отвергнуты. Наиболее вероятна версия с участием офицера американской охраны Джека Уиллиса. Романтична, но очень маловероятна, я бы сказала «по техническим причинам», версия о передаче ампулы с поцелуем. Впрочем, время от времени она всплывает в печати.

…Мои переживания и страхи ушли в прошлое, но они не были, поверьте мне, порождением болезненного воображения. К сожалению, в то время мои опасения имели реальные шансы оправдаться. И вот только через пятьдесят лет я отважилась написать о последней женщине в объятиях Геринга.

Пока еще я в зале суда и взгляд мой скользит по лицам подсудимых. Злодеяния этих людей были грозным аккомпанементом к моему краткому, но печальному жизненному пути. Преступления наших собственных вождей сплетались в чудовищный клубок с преступлениями нацизма, давили и мучили меня, как невероятный кошмар, от которого невозможно очнуться. Сами собой приходили на ум слова Осипа Мандельштама: «Этот Гитлер — продолжатель дела наших вождей».

Передо мной сидели марионетки дьявола. И мне иногда не верилось, что когда-то, совсем недавно, было детство, было счастье и солнце вставало каждое утро. Я всматриваюсь в прошлое…