Путь Абая. Книга II

- Абай, шырагым, а ведь ты у нас акын, оказывается! - воскликнула она, любуясь им.

Абай встрепенулся и, словно оробев, несмело спросил у сестры:

- Ты так считаешь, сестрица?

- Да ведь я слышу!.. Ты что, хотел скрыть это от меня? -улыбаясь, говорила Макиш. - Напрасно! Об этом уже все говорят, особенно твой лучший друг Ербол: мол, Абай настоящий акын, хотя и не выходит на айтыс. Так это правда, Абайжан, ты акын?

- Ну ладно, правда! Я и есть акын! Будь по-вашему! - шутливо соглашался Абай.

- И какие ты песни поешь?

- Эх, Макиш! Песни мои слышит одна степь, и ветер разносит их по ней!

- Что же так?

- Я пою об одинокой душе, о несбывшейся любви. Любовь моя сгорела, ее уже не вернуть. И осталась в моей душе одна лишь горькая, неизбывная тоска. Вот и поет душа свои горькие песни, и их уносит вдаль степной ветер.

- О чем ты говоришь? Что за тоска? Ну какая может быть тоска у тебя, мой Абайжан? - Макиш ласково, с улыбкою, но очень проницательно и испытующе смотрела на него.

Старшая сестра залюбовалась им. Круглое лицо Абая было без единой морщины. К его мужественному облику очень подходили тонкие черные висящие усы. И негустая темная бородка, изящно подстриженная, не портила его. В пору своей мужской зрелости Абай был красив, это был джигит, невольно притягивавший к себе взоры.

Макиш стала спрашивать, что это за «горькая, неизбывная тоска» терзает сердце брата, просила быть откровенной с нею.

Легкая бричка катила по весенней степной дороге, кучер погонял тройку рыжих лошадей, брат и сестра вдруг оказались наедине - и настала редкостная минута им поговорить друг с другом, раскрывая всю душу.

Абай сидел рядом с сестрой, одинаково покачиваясь вместе с нею на неровностях дороги, и, устремив свои глаза к далекому ровному горизонту, вспоминал о давней чудесной мечте, которой не дано было сбыться. Вспоминал о стихах, которые так легко и просто приходили к нему в те дни любви. Вспомнил ночной праздник девушек в ауле Суюндика, их веселые игрища возле качелей.

Тогда они с Тогжан, раскачиваясь вдвоем на качелях, вместе спели чужедальнюю песню «Топайкок» - «Статный конь». И сейчас Абай, вместо ответа на вопрос сестры, начал негромким, проникновенным голосом петь на мотив «Топайкок», стараясь вложить в песню всю свою отчаянную, неуемную тоску по Тогжан. И удивленная Макиш, затаив дыхание, прослушала и эту песню.

Сияют в небе солнце и луна -Моя душа печальна и темна. Мне в жизни не сыскать другой любимой, Хоть лучшего, чем я, себе найдет она...

И пусть любимая, забыв любви слова, К моей тоске и верности мертва, Унизит, оскорбит меня без сожаленья, -Я все стреплю - моя любовь жива...

Абай замолк, опустил глаза. Лицо его заметно побледнело. Он давно уже не находил никакого исхода, никакой отдушины своей неизбывной тоске - только в песне, только в стихах.

Макиш ничего не знала о тайной любви Абая. Старшая сестра, не ведая, насколько это серьезно и трагично для него, стала у него домогаться с обычным женским любопытством:

- Не поняла я. А кто эта «любимая», кого ты имеешь в виду, братец?