Путь Абая. Книга II

Улжан давно не видела Абая, ее материнское сердце истосковалось по нему. Усадив возле себя Мухамеджана, слушала стихи Абая, не обращая внимания на входивших и выходивших из юрты, на появление новых гостей. За свою жизнь она слышала и запомнила много стихов, но никогда не приходилось ей слышать таких могучих по жизненной правде и силе обличения стихов, какие написал ее любимый сын.

Сын отца предает, брата старшего - брат.

Я устал, я измучен и жизни не рад.

Если совесть и честь раболепствует злату, Пусть уста очерствеют, слова не звучат.

Сын старой Улжан подвергал осуждению все то, с чем была связана ее долгая, мучительная жизнь рядом с ее грозным, беспощадным мужем. С горестным удивлением и болью сердца вслушивалась она в беспощадные слова.

Заблудились казахи - и злость в их сердцах.

Строят козни друг другу, темно в их глазах.

Все корыстны, все ищут богатства и славы.

Ах, зачем ты их создал такими, аллах?

Так проклятье тому, кто клянется и лжет,

Кто за золото душу и честь продает,

Кто, вертясь в один день в сорока околотках, Добывает себе и доход, и почет,

Кто в домашнем кругу у себя благороден, А потом за коня он тебя предает²⁵.

И тут громкий, раскатистый хохот Оспана раздался в юрте, заставив вздрогнуть Улжан. С удивлением посмотрела она на своего младшего сына. А тот, отсмеявшись вдоволь, вдруг повернулся к старшему брату Такежану и, ткнув пальцем в его сторону, туда, где рядом сидели Жиренше и Оразбай, молвил:

- Еу! Да это же вот они сидят, голубчики! Это же про них сказано! «За золото душу и честь продает!»

Заметив, как были недовольны стихами Абая эти трое, Та-кежан, Жиренше, Оразбай, неугомонный Оспан засмеялся еще громче. И всем им стало ясно, что он попросту откровенно издевается над ними.

- Что это с тобой, Оспан? Чего зубоскалишь, как мальчишка?

- наклонился в его сторону Жиренше.

Оспан закатился еще сильнее и крикнул, смеясь:

- Что, Жиренше, хорошенько Абай огрел тебя палкой по голове? Да вы все трое того стоите - во всем Тобыкты нет больших загребал, чем вы!

В Оспане снова проснулся тот дерзкий, отчаянный мальчишка, каким он был в детстве. Улжан сдержанно улыбнулась. Но, снова уйдя в свои думы, сникла, опустив голову. Подняла ее, когда Мухамеджан снова начал читать стихи.

Коль свет горит в твоей душе, К ней обращаю я призыв.

Коль тьма царит в твоей душе, Мне все равно, ты мертв или жив. Коль на глазах твоих бельмо, Умрешь, добра не различив...'

Когда он закончил, и настала тишина, она сказала громко, прочувствованно:

- Когда Абай был еще совсем крошкой, уже тогда он был для меня одним-единственным, а вся остальная родня - другим. Золотой мой слиток, утешение души моей! Он родился - и стал надеждой всей моей жизни. А теперь эта надежда полностью оправдалась - стал мой Абай выше тополя могучего! Я теперь могу спокойно умереть: у такой счастливой матери, как я, уже нет в жизни никаких других желаний! Я знала, я видела, что Аллах даровал мне благословенное дитя! Слава Аллаху!

В юрте настала тишина. В души присутствующих проникло это необычное материнское признание. Но не для всех оно было в радость и благоговейное волнение. Дерзнул против материнских слов и восстал на брата своего Такежан. С угрюмым раздражением он процедил, кривя рот, прикрытый жесткими усами: