Путь Абая. Книга II

- Апа, вы заботитесь о спокойствии и благе вашего аула, ваши люди живут, соблюдая всяческое приличие. Его у вас больше всего, приличие всегда можно найти в вашем ауле, сколько душе угодно. Но вот песен - нет! Приличие есть, а песни нет! От хорошей ли это жизни, апа?

Ербол и Амир, раздуваясь от смеха, ухмыляясь в сторону, повторяли за Абаем:

- Приличие есть, а песни нет! Приличие есть, а песни нет!..

Кунке передернуло от возмущения. С откровенной злобой взглянув на Абая, старуха от презрения даже слова не вымолвила, резко отвернулась от него и пошла в направлении Большой юрты.

Теперь Амир не прикидывался, как перед бабушкой, тихим да смирным, а стал похохатывать, глядя ей вслед.

- Абай-ага! Да вознаградит вас Аллах! Как вы врезали бабке в самое чувствительное место!

Айгерим и Умитей прыснули в ладошки и, смутившись, убежали за Молодую юрту. Но, озорник и баловень, Амир продолжал шуточки вслед бабушке:

- Теперь жить ведь не даст! Раз Амир запел - значит он против Аллаха пошел! От веры отступился! Вот какая у нас бабушка набожная и приличная! Приличие в ауле есть, а песни нет! - И снова Амир залился звонким молодым смехом.

3

После отъезда Биржана в то лето всю округу охватила распря в племенах Олжай. А началом ее послужила одна нежная любовная песня, прозвучавшая в тишине весенней ночи на джайлау.

Теперь конец лета. Родственные аулы, с весны ранней кочевавшие бок о бок, теперь стали переходить на отдаленные осенние пастбища, расходиться в разные стороны. И в это время на отделившиеся аулы стали нападать барымтачи, лихие люди, захватывая скот во время перегонов и угоняя с временных становищ. Дня не проходило без криков, горестно и яростно возносившихся над аулами: «Угнали! Разорили!»

В эти неспокойные дни и ночи джигиты рода Жигитек, не слезая с седел, караулили табуны и отары, пасли их ночами возле своих временных аулов, а то и загоняли скот внутрь кругового стана походных юрт. У стоянки Сюикбулак, где расположились аулы Караша и Каумена, лошади с вечера паслись, двигаясь по направлению урочища Сыбайлас-Каршыгалы. Табунщиками и караульщиками в такие ночи становились все джигиты, даже подростки.

В ночь выехал и Абылгазы, сам в прошлом угонявший чужих лошадей, джигит ловкий, смелый и находчивый. Вместе с ним отправился молодой Оралбай - не затем, чтобы охранять коней своего отца Каумена, которых у того было не так уж много, но просто для того, чтобы уйти от своей тоски мятежной, не дававшей ему покоя ни днем, ни ночью.

Абылгазы ехал шагом на своем сильном, в черных и белых пежинах, холеном коне, сам тоже выхоленный и разодетый, словно собрался на праздник. Отвороты его чапана были вольготно раскрыты, в распахе ослепительно белела под лунным светом полотняная рубаха. Поперек седла джигит держал самое надежное оружие степняка - березовый соил. На голове тымак был надет косо, на одну бровь. Покачиваясь в седле, изредка поплевывая в сторонку, Абылгазы молча слушал жалобы юного Оралбая.

Выезжая вместе с Абылгазы из аула, Оралбай в душевной смуте своей плохо соображал, что он должен был делать на ночном дозоре, куда смотреть, чего опасаться. Ему решительно было все равно, что может произойти вокруг.