Путь Абая. Книга II

- Ойбай-ау, апа! Оказывается, ты всю душу отдала только одному сыну... Зачем так говорить... Как будто нет среди казахов, кроме него, других достойных людей, и благородных, и красноречивых. Ты все Абаю одному отдаешь. А ведь говорили еще со старинных времен: «Слава Аллаху, из нашего рода не вышло ни одного бахсы, ни одного бездельника акына». Апа, разве не так? Так чему же ты радуешься? Тому, что в нашем роду появился бесноватый бахсы?

Жиренше со злорадным весельем ущипнул за ногу Оразбая, округлив глаза и взглядом поводя на Улжан. Та, величественно выпрямившись, гневно обрушилась на Такежана.

- Ей! Ты думаешь: вот, мы оба - щенки от одной матери. Но я тебе скажу - один из этих щенков вырос сказочным охотничьим Кумаем²⁶, а другой - беспородным ублюдком! Говори что хочешь, но знай, что для меня ты - не стоишь и ногтя Абая!

Беспредельный гнев охватил старую Улжан. Ее широкое круглое лицо, покрытое сетью морщин, было бледно. Глаза, покрытые красными прожилками, наполнились слезами, взгляд, устремленный на Такежана, стал беспощадно суровым.

Такежан схватил тымак и камчу, вскочил на ноги.

- Уйдем! - коротко бросил он друзьям, Жиренше и Оразбаю.

- Довольно! Что слушать мать, выжившую из ума...

И он решительно зашагал к выходу.

Стихи и напевы, рожденные в Акшокы, однажды ночью дошли до слуха Кунанбая, в мучительный час его бессоницы. Они словно проникли в его тюремный скит прямо из ночи, из ее влажной, темной глубины. Старый хаджи ворочался в постели, никак не мог избавиться от этой сладкой, ненавистной мелодии, злостно проникающей в самое его сердце, безжалостно нанося ему саднящую, пугающую своей неизвестностью боль. Одни и те же слова, повторяясь снова и снова, мучали слух и воспаленный мозг старика.

...Те/ур ^ос^ан жар ед/ сен, Жар ете алмай кет/п е/...1

Но эти слова из песни, которую пел в ночи скучающий пастух-сторож Карипжан, до старого Кунанбая дошли по-другому, ему внятно послышалось: «Тец^р^ сокдан...» - «Наказан Богом...» Бессильный уйти от мучительно-живой, сладкой мелодии и от слов, полных глухой угрозы, Кунанбай наконец не выдержал, разбудил Нурганым, спавшую за занавеской, и взмолился ей:

- Калмак! Оу, калмак! Что там этот сторож одно и то же твердит: наказан богом да наказан богом! Пойди, уйми его! Заткни ему пасть!

Кунанбай когда-то ласково назвал молодую супругу «кал-мак», калмычка то есть, - с тех пор так ее и звал, забыв про настоящее имя.

- Нет, хаджи. Сторож поет: «...ты мне послан Богом». Это из песни, которую создал Абай. Сейчас ее многие поют...

Кунанбай громко, со стоном, вздохнул и отвернулся к стене.

- Калмак, айналайын, иди, - пусть замолчит! Уйми! О, Кудай, нет мне покою! - пробормотал он и затих.

А песня в ночи все звучала, не давая покоя не только полумертвому старику:

... Тец/'р ^ос^ан жар ед/'ц сен, Жар ете алмай кет/п ец...

Нурганым знала песню. Когда она впервые услышала слова Татьяны, то чуть не задохнулась от боли. Эти слова передавали все, что было в судьбе Нурганым. Все, что было у нее связано с джигитом Базаралы - другом ее печали и невыплаканного горя.