Путь Абая. Книга II

Наутро, выехав за Чиликтинскую гряду холмов, Абай и Ер-бол заговорили о Шукиман.

- Ну что за прелесть эта девушка, слов нет! - восхищался Абай. - Настоящая корим⁴, красавица!

- Ай да красавица! Ай корим! Ай да прелесть Шукиман! - чуть поддразнивая друга, закачал головою Ербол, сидя в седле.

Абай оживился и обернулся к другу.

- Как ты сказал? «Ай корим»? - переспросил он. - А ведь имя Шукиман ей не подходит, оно какое-то грубое. Лучше было бы, как ты сказал: Айкорим!

- Айкорим?!

- А еще лучше - Айгерим! Так и буду ее называть!

Они ехали, оживленно разговаривая, и вскоре вспомнили сон Абая, снова поразились тому, как он продолжился явью, и далекая, отлетевшая мечта, Тогжан, воплотилась в живую юную девушку. Обсуждая, как могло произойти столь чудесное перевоплощение, Абай высказал следующее:

- Ербол, родной, послушай-ка меня и не сочти, что я лишился разума. Увидеть во сне свое самое близкое будущее, вот, как это я увидел, - удел всяких магов, кудесников, шаманов, бахсы и так далее. Я же, как тебе известно, никакими ворожбами не занимался, кумалаков⁵ гадательных в руки не брал. Однако имеются на свете особенные, возвышенные люди, мой друг Ербол, с которыми происходят всякие необъяснимые чудеса, и эти люди называются поэтами. Может быть, я и есть поэт, мой Ербол?

Ербол давно и убежденно считал Абая настоящим поэтом степи, акыном, но в отношении остальных выспренних рассуждений Абая не совсем разобрался, а потому и отмолчался, на вопрос друга не ответил. И все же своим простым и ясным сердцем Ербол чувствовал, что есть в его друге какая-то глубинная, недоступная для многих загадка и тайна судьбы. Самому же Абаю ощущение этой тайны давало уверенность и чувство вдохновенной силы.

Дорога, перевалив Чиликтинскую гряду, пошла вниз, приближаясь к подножию Орды.

В лицо путникам повеяло влажным ветром с Чингиза. Вдали, непрерывно меняя свои зыбкие очертания, заколебалась несуществующая небесная страна степных миражей. Странные жизнеподобные видения, причудливые города, торжественные мазары, пальмовые леса и невероятные великаны возникали перед путниками, порой отрываясь от земли и возносясь к небу, вселяя в их души невольную робость перед непостижимостью мира. А над этими миражами - в недостижимой дали, высились сине-белые очертания вершин хребтов Чингиза.

А в ближайшем степном окружении пространство было одето в покровы темно-зеленого типчака, ярко-палевого зыбкого ковыля, серо-белесой полыни. Изредка вдоль дороги бежали навстречу, кланяясь на ветру, беспокойные кусты чия. Их острые листья, касаясь друг друга, издавали нежный шелест - пение заповедной степи, воспевающей свежую новь еще одной восторжествовавшей весны. Как-то само собою - из всей этой степной весны, из счастливых событий минувшей ночи, из сердца Абая - излилась песня:

Вот он, чудесный близкого счастья взгляд!

Тайны души моей в страстных песнях звучат.

Ветер скользнул - и о той же тайне моей

Чия стебли шелестят, шелестят, шелестят...

Абай спел эти стихи, ни на миг не задумавшись, какая мелодия должна быть им созвучна - музыка пришла сама, вместе со словами. Слова тоже пришли сами - вместе с нежданным, неслыханно прекрасным ночным чудом встречи. Душа распахнулась для радости - и оттуда светлым потоком изошли стихи. Абай теперь не пытался укладывать слова в существующие размеры дастана, как бывало в прежние годы, и не выбирал для стихов изысканные слова, вроде: