Путь Абая. Книга II

- Он замерзал... Измучился, - говорили его товарищи.

- Кажется, он заболел. Видно, у него бред начался.

- Оу, Кудай, Кудай! Что вы говорите? Неужели заболел? - порывисто произнесла женщина и, быстро сняв с кровати подушки, заложила их за спину Абая. Расстегнув ему ворот бешмета, присела с ним рядом и рукой, с нанизанными на нее браслетами, стала трогать его распаренный лоб, растирать ему грудь. Абай медленно открыл влажные от слез глаза, взял ее руку со своей груди и прижал к глазам. Затем поднес руку к губам и стал целовать ее. И на теплую ладонь женщины закапали тяжелые, частые слезы джигита. Он едва слышно заговорил, и это были не слова, а шепот души:

- Моя Тогжан. Мне нечего больше желать. Я хочу умереть возле тебя. - Так было сказано Абаем в то мгновение, когда душа его готова была расстаться с телом.

Только теперь Ербол, сидевший рядом с Абаем, узнал Тог-жан.

- Милая моя, жаным, душа моя! Что он сказал, о Боже? Неужели ты Тогжан? - радостно вскричал Ербол и бросился к ней. - Я ведь твой Ербол, золотая моя, айналайын! Ербол я!

Голос его прерывался, он плакал, всхлипывая, как ребенок. Тогжан тоже плакала, подняв к нему лицо, залитое слезами. Она крепко прижала к себе голову Ербола и рыдала, отчаянными глазами глядя на Абая.

Двое джигитов, сопроводивших гостей в дом, давно уже были в недоумении, наблюдая встречу Абая и Тогжан. Но теперь, когда они увидели, как Тогжан с такой же радостью встретилась и с Ерболом, сразу же успокоились, решив, что гости - близкие родственники их невестки аула. Эти двое джигитов не были из семьи мужа Тогжан. Один из них был мулла, человек скромный, учтивый, с рыжими усами и бородой, другой - родственник из аула, разноглазый, с лукавым лицом, с оттопыренной губой, под который был заложен насыбай. Одет он был небогато, звали его Дуйсен. Этому джигиту обычно поручалось встречать гостей и ухаживать за ними. Разводя руками от удивления, они говорили юному Шаке:

- Апырмай! Так это что выходит? Вы, значит, родичи Тог-жан?

- Мы-то гадаем, кого это Аллах послал нам в гости в такую страшную непогоду - а это ее родня!

- Ты только погляди, как она обрадовалась! Ойбай, до чего соскучилась по родному аулу! Разревелась, точно верблюжонок по матери! На то они и родные края, золотая колыбель!

- Уа, как она все это держала в душе!

Абай и Тогжан, не сводя друг с друга глаз, сидели, держась за руки. Но поговорить им не удалось. К Тогжан поминутно подходили то старая прислужница, то молоденькая келин, тихим голосом спрашивая ее распоряжений. Два молодых джигита внесли круглый раскладной стол и, поставив его посреди комнаты, перенесли на него масляную лампу.

Абай полулежал на подложенных подушках. Сняв сапоги-саптама, он остался в мягких ичигах, на нем был серый бешмет ногайского фасона, со стоячим воротником, сшитый из дорогого сукна. Из нагрудного кармашка черной жилетки, надетой поверх белой рубашки, свисала золотая цепочка от часов. На голове - черная тюбетейка с прямым околышем, пользующаяся большим спросом. Большой, широкий лоб Абая, обычно спрятанный от солнца и ветра под тымаком, отличался бледностью и холеностью от остального лица, обветренного и обмороженного. Глаза были опухшими и покраснели. Дышал он порывисто, в груди хрипело, щеки горели лихорадочным румянцем. Он был в жару, но, казалось, забыл о своей болезни и не сводил восторженных глаз с Тогжан.