Развод. От любви до предательства

Глава 12

Возвращение в квартиру напоминало возвращение на поле боя после временного перемирия. Воздух в просторной гостиной был густым и спертым, будто его не проветривали целую вечность. И он сидел в своем кресле, в том самом, кожаном, которое когда-то выбирали вместе, с видом человека, держащего все нитки в своих руках. Его поза, его взгляд, все его существо кричало о попытке восстановить утраченный контроль, вернуть себе роль хозяина положения. На стеклянном столе перед ним лежала одинокая папка с документами, разложенная с театральной значимостью.

Он наблюдал, как я снимаю туфли, вешаю пиджак, и в его глазах читалось ожидание. Он ждал, что я заговорю первой, спрошу, потребую объяснений. Я прошла мимо, направляясь к кухне, чтобы налить себе воды. Мое молчание, моя каменная отстраненность, видимо, действовали ему на нервы сильнее, чем любая истерика.

— Алана, садись, — его голос прозвучал властно, но с ноткой вызова. Он пытался задать тон, диктовать правила этой новой, уродливой игры. — Надо обсудить распределение активов на будущий квартал. Я внес некоторые коррективы.

Я медленно повернулась, сделала несколько шагов к столу и взяла папку. Листы зашелестели в моих пальцах. Я просматривала цифры, схемы перераспределения прибыли. Он предлагал изменить доли в общих торговых центрах, явно стараясь подрезать финансовое крыло моим бутикам, оставляя их в потенциально уязвимом положении. Это был не деловой ход. Это был выпад. Удар ниже пояса, призванный показать, кто здесь главный, кто держит в руках кошелек и, следовательно, власть.

Он смотрел на меня, ожидая взрыва. Возмущения, крика, слез, упреков — привычной ему реакции на его силовые методы. Я же, дочитав до конца, просто закрыла папку и положила ее обратно на стол с мягким, но отчетливым стуком.

— Это все? — спросила я ровным, абсолютно бесстрастным голосом.

Он откинулся на спинку кресла, сбитый с толку. Его уверенность дала первую микротрещину. — Ты что, не поняла? — он фыркнул, пытаясь вернуть себе ощущение превосходства. — Я могу оставить твои бутики без арендной платы на полгода! Ты представляешь, какие убытки это тебе принесет?

Я посмотрела на него, и в этот миг мне стало его почти жаль. Он все еще играл в старые игры, думая, что финансовые угрозы могут что-то решить. Он не понимал, что сжег все мосты, и на его деньги мне было плевать. Плевать настолько, насколько может быть плевать женщина, у которой из-под ног выбили всю почву, оставив лишь зыбучий песц предательства.

— Поняла, — кивнула я, и мой голос был тихим и холодным, как сталь. — Ты начал войну. Хорошо. Предупрежден — значит вооружен. Обсудим с моим юристом.

Я развернулась, чтобы уйти. И в этот момент его ярость, копившаяся все эти дни под гнетом моего молчания, прорвалась наружу. Он резко вскочил с кресла, его лицо исказила гримаса бессильной злобы. Он шагнул ко мне и схватил за запястье. Его пальцы сжали мою кожу с силой, от которой на мгновение перехватило дыхание.

— Да что с тобой такое?! — прошипел он, и его голос сорвался на крик. — Кричи! Дерись! Что угодно делай, но не молчи! Перестань смотреть на меня этим пустым взглядом!

Я не дернулась, не попыталась вырваться. Я просто медленно перевела взгляд с его лица на его руку, сжимающую мое запястье. Я смотрела на его пальцы, на эти сильные, знакомые до боли руки, которые еще так недавно могли быть нежными, а теперь причиняли боль. Я смотрела с таким ледяным, безразличным отвращением, будто рассматривала нечто мерзкое и чужое, прилипшее к моей коже.

Он увидел этот взгляд. Увидел и… отпустил. Его пальцы разжались сами собой, будто обожглись о лед моего спокойствия. Он отступил на шаг, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на страх. Страх перед этой новой, незнакомой женщиной, которой я стала.

— Не прикасайся ко мне, — произнесла я тихо, но так, что каждое слово прозвучало как приговор. — Никогда.

Я повернулась и ушла в спальню. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в гробовой тишине гостиной. Я прислонилась к двери спиной, закрыла глаза и только сейчас позволила себе задрожать. Но снаружи не последовало ни стука, ни криков. Лишь тяжелые, отступяющие шаги. Он снова остался один. Один со своей злостью, со своим нарастающим страхом и с оглушительным гулом того молчания, которое я ему подарила. И в этом молчании он, наконец, начал тонуть.