Развод. От любви до предательства

Глава 34

Машина плавно остановилась у тротуара. Я скользнула на заднее сиденье, назвала адрес, и город поплыл за окном, превратившись в размытую акварель, которую я, однако, не видела, поскольку видела лишь его лицо — искаженное ночной мукой и одновременно таким, каким оно должно было быть сейчас, в момент решения важных дел в его стеклянном дворце. Дорога пролетела в странном вакууме, и вскоре такси уже тормозило у знакомого здания из темного стекла и полированного гранита. Расплатившись и выйдя из машины, я, не замедляя шага, направилась к тяжелым вращающимся дверям, которые увлекли меня в прохладный, стерильный мир холла с высокими потолками, где тихо лилась музыка и воздух пах деньгами и безраздельной властью.

Мои каблуки отстукивали четкий, быстрый ритм по зеркальному мрамору, приближая меня к лифтовой зоне. Я ловила на себе удивленные взгляды сотрудников, узнававших во мне жену босса, и игнорировала их с ледяным безразличием. Лифт, взмывший на верхний этаж, издал мягкий звук, и двери разъехались, открывая вид на просторную приемную в сдержанных тонах, где за большим столиком из светлого дуба сидела его помощница Марина — женщина с безупречной укладкой, на лице которой мгновенно появился настороженный взгляд.

Увидев меня, она на секунду замерла, затем быстро поднялась, и на ее лице появилась учтивая, предупредительная улыбка.

— Алана Сафроновна, добрый день! Какая приятная неожиданность… — начала она, делая легкий шаг навстречу и ненавязчиво создавая барьер между мной и массивной дверью в его кабинет. — Игнат Генадиевич в данный момент проводит совещание, оно только началось. Не могли бы вы подождать в гостевой зоне? Я немедленно доложу о вашем визите, как только появится возможность…

Ее слова долетали до меня сквозь плотный туман сосредоточенности, словно из другого измерения, где еще существовали правила и очереди. Не отвечая и не замедляя движения, я прошла мимо нее прямо к двери. Марина, растерявшись от такого демонстративного игнорирования протокола, сделала еще один шаг, протянув руку в неуверенном жесте.

— Пожалуйста, Алана Сафроновна, вы не можете просто… Игнат Генадиевич очень строго…

Я уже не слышала ее, положив руку на холодную латунную ручку. Дверь, не запертая изнутри, подалась под нажимом.

Пространство кабинета, огромное и залитое светом от панорамных окон, предстало как застывшая, идеально выстроенная сцена. За массивным столом из черного дерева сидели четыре человека в безупречных костюмах, их лица, повернутые ко входу, выражали изумление и легкую растерянность. Игнат стоял чуть в стороне у окна, спиной к городскому пейзажу, держа в руке телефонную трубку. Он был в своем идеальном темно-сером костюме, и его фигура, освещенная сзади солнцем, казалась монолитной. Он что-то говорил в трубку ровным, деловитым голосом, и это спокойствие, эта обыденность в момент, когда моя жизнь лежала в осколках, добавили в ярость горькую ноту.

В комнате все замерло. Голос из трубки смолк, почуяв паузу. Звук открывающейся двери и мое резкое появление нарушили безупречный порядок его мира. Игнат медленно, почти с театральной неспешностью, опустил руку с телефоном, и его взгляд, встретившись с моим, прошел через мгновенную вспышку удивления, а затем — через стремительное понимание. Однако на его лице не отразилось ни паники, ни гнева; вместо этого черты застыли в маске ледяного спокойствия. Уголок его губ дрогнул, приподнявшись в едва уловимой, холодной усмешке, лишенной всякой теплоты, — усмешке человека, которого отвлекли от важного дела досадной помехой.

Сделав несколько шагов внутрь и чувствуя на себе фокусирующиеся взгляды всех присутствующих, которых я игнорировала, я позволила всему своему гневу, всей боли и всему унижению, испытанному утром у запертой двери, сконцентрироваться в голосе. Он прозвучал громко, четко, разрывая тишину с ледяной, режущей ясностью.

— Ты обещал ей мою квартиру? Ту самую, что мы выбирали вместе? Ту, где я подбирала каждый светильник и каждый оттенок краски, представляя, как там будет жить наша дочь? Ты хочешь, чтобы твоя девка дышала тем воздухом, который я наполняла мыслями о нашей семье? Ты совсем забыл, кто ты? Забыл, что у тебя есть дом, забыл, что у тебя есть дети, или тебе просто наплевать на все, кроме своего нового, жалкого увлечения?

Мои слова повисли в воздухе тяжелым грузом. Я видела, как лица сидящих за столом мужчин застыли в смущении, как они опустили глаза в бумаги, явно желая исчезнуть. Игнат же не отвел взгляда. Его глаза, холодные и прищуренные, смотрели прямо на меня, и в них читалась расчетливая оценка ситуации, взвешивающая размер ущерба его репутации. Он молчал несколько секунд, которые показались вечностью, и напряжение в комнате достигло такого накала, что воздух словно наэлектризовался.

Затем он медленно поднес телефонную трубку ко рту, не отрывая от меня взгляда, и произнес в нее ровным, абсолютно спокойным голосом:

— Михаил, придется прерваться. Возникли неотложные вопросы. Перезвоню позже.

Нажав кнопку отбоя, не дожидаясь ответа, он мягко положил трубку на ближайшую консоль. После этого его взгляд медленно, с преувеличенной важностью, скользнул по лицам застывших сотрудников. Все движения были размеренными, полными напускного, демонстративного самообладания, призванного показать, кто здесь хозяин положения.

— Господа, — произнес он тем же ровным, деловым тоном, в котором лишь чуть слышная металлическая нотка выдавала напряжение, — придется прервать наше совещание. Обстоятельства требуют моего немедленного внимания. Марина, — кивнул он в сторону помощницы, замершей в дверях с лицом, выражавшим профессиональную катастрофу, — проводите, пожалуйста, коллег в переговорную номер три и угостите их кофе. Мы продолжим, как только будет возможность.

Это прозвучало так, будто он отдавал распоряжение о переносе планерки из-за срочного звонка из министерства, а не из-за ворвавшейся жены с обвинениями. Его холодная, почти издевательская уверенность, эта игра в нормальность в условиях, где нормальности не существовало, обожгла меня сильнее крика. Он не просто врал — он играл роль непоколебимого властителя, которого ничто не может вывести из равновесия. В этот момент наши взгляды снова встретились, пересекшись в пространстве кабинета, наполненном теперь нашим взаимным гневом и его напускной невозмутимостью. Между нами протянулась незримая, натянутая до предела струна, готовая лопнуть, и в воздухе повисло высокое, невыносимое напряжение, предвещавшее, что тишина после его спокойных распоряжений является лишь затишьем перед самой яростной частью бури.