Развод. От любви до предательства

Глава 38

Прозрачный осенний дождь, который начался утром и не думал прекращаться, струился по оконным стеклам моей квартиры, превращая заоконный мир в размытое полотно из серых и желтых пятен, и эта монотонная унылая картина как нельзя лучше соответствовала тому состоянию внутренней опустошенности и смятения, в котором я пребывала после визита свекрови. Ее слова, острые и отточенные как хирургические скальпели, продолжали свою невидимую работу в глубине моего сознания, вырезая кусочки решимости и зашивая на их место лоскутки сомнения и вины. Я стояла у окна, обхватив себя за локти, и глядела, как капли, сливаясь в мокрые дорожки, ползут вниз, и вдруг совершенно отчетливо поймала себя на мысли, что эта погода — лишь внешнее отражение той внутренней грязи и слякоти, в которую я погрузилась, позволяя другим людям — Игнату, его матери, даже Марике — определять течение моей жизни и диктовать правила игры, в которой я с самого начала была обречена на поражение. Отчего мне стало невыносимо стыдно за эту слабость, за эти бесконечные самоистязания и поиски оправданий там, где их не могло и не должно было быть. Я отвела взгляд от окна, и мое отражение в темном стекле ответило мне взглядом прояснившихся глаз, в которых мелькнула холодная решимость.

Да, случилось непоправимое, и мы потеряли ребенка, нашего мальчика, маленькую хрупкую надежду, что теплилась в нас прошлой весной и которую злое слепое стечение обстоятельств жестоко оборвало, оставив после себя лишь пустоту, молчание и боль, что я так старательно хоронила в себе, думая, что замуровав ее в самом дальнем склепе души, я смогу жить дальше. Но наша общая утрата, не давала и не могла давать Игнату никакого морального права искать утешения в объятиях другой женщины, тем более молоденькой и наглой племянницы его собственной жены, тем более в нашем доме, который должен был быть крепостью, и тем более накануне нашего юбилея, который должен был стать праздником не только прожитых вместе лет, но и той тихой скорби, которую мы так и не смогли разделить. И уж конечно она не давала его матери права приходить ко мне с лицемерными увещеваниями и советами сохранить семью, которую ее сын сам же и взорвал, подложив под ее фундамент мину замедленного действия в лице Марики. Сохранять было нечего. Я не могу и не хочу делать себе лоботомию, вырезая из памяти и чувств все то, что произошло, лишь бы поддерживать видимость благополучия для чужих глаз и спокойствия для детей, которые все равно уже все увидели и все поняли, потому что ложь и фальшь, как я вдруг осознала, калечат куда сильнее, чем горькая, но честная правда.

Я медленно, будто сквозь толщу воды, подошла к столу, где лежал мой телефон, взяла его в руки и набрала номер Олега. Его голос, всегда деловой и лишенный каких бы то ни было эмоций, прозвучал в трубке как глоток ледяной чистой воды после долгого блуждания в знойной пустыне самообмана.

— Алана Сафроновна, добрый день. Я как раз собирался вам перезвонить, поскольку у меня есть на руках ответ от представителей Игната Генадиевича на наши последние запросы, вернее отсутствие ответа по существу. И я предлагаю встретиться сегодня, чтобы обсудить дальнейшие шаги, учитывая, что конструктивного диалога со второй стороной не получается.

— Да, Олег, — сказала я, и мой собственный голос удивил меня своей твердостью и спокойствием. — Давайте встретимся сегодня же. Мне кажется, пора переходить от запросов к конкретным действиям, и мне нужен четкий план, что делать дальше, особенно с учетом того, что у нас есть несовершеннолетний ребенок. Поэтому я хочу понять, как будет проходить процедура определения его места жительства и как нам лучше урегулировать вопрос с разделом всего имущества в досудебном порядке, чтобы минимизировать стресс для всех, особенно для Васи.

Мы договорились о встрече через два часа в его офисе, расположенном в тихом респектабельном районе, вдали от шумного центра. Приняв душ и переодевшись в строгий костюм темно-синего цвета, я почувствовала, как вместе с водой и привычными движениями — нанесение макияжа, укладка волос — ко мне возвращается ощущение контроля над собой и над ситуацией. Поскольку я больше не хотела быть растерянной дрожащей женщиной, выбежавшей из лифта вчера, а хочу чувствовать себя хозяйкой положения, которая собирается отстаивать свои права и интересы своего ребенка.

Офис Олега как обычно встретил меня сдержанностью и без лишнего пафоса, но с дорогой мебелью и безупречной чистотой. Сам адвокат встретил меня без излишних любезностей, но с подчеркнутым уважением. После чего мы сели за широкий стол, заваленный папками с документами, и он сразу перешел к сути.

— Итак, ситуация следующая, — начал Олег, открывая передо мной несколько файлов. — Игнат Генадиевич через своих юристов проигнорировал наши предложения о мирном урегулировании имущественных вопросов. И более того, на запросы о предоставлении полной финансовой информации по совместным активам мы получили уклончивые ответы. Это нехороший знак, поскольку он, судя по всему, намерен затягивать процесс и действовать из позиции силы. А что касается вашего бизнеса, здесь ситуация более ясная, так как все бутики юридически зарегистрированы на вас, и вы являетесь единственным учредителем и владельцем. Причем тот факт, что ваш муж оказывал вам финансовую и организационную помощь на начальном этапе, с правовой точки зрения не имеет значения, если нет соответствующих договоров о совместной деятельности или долях. Поэтому ваш бизнес — ваша отдельная собственность, не подлежащая разделу.

Я кивнула, чувствуя странное облегчение от этих сухих четких формулировок, которые означали, что хоть что-то в этой рушащейся вселенной оставалось незыблемым и моим.

— А что с Васей? — спросила я тихо. — Как будет решаться вопрос с ним?

— Поскольку Василию уже исполнилось шестнадцать лет, суд обязательно будет учитывать его мнение при определении места жительства, — объяснил Олег, глядя на меня прямо. — Но просто слова ребенка для суда недостаточно. И будет назначена психолого-педагогическая экспертиза, опрос в присутствии педагога, возможно, представителя органов опеки. А значит, нужно быть готовой к тому, что сторона отца будет пытаться оказать на Василия давление или представить вас в невыгодном свете — как женщину, поглощенную работой, или как инициатора разрушения семьи. Поэтому нам нужно собрать свои козыри: характеристику из школы, показания психолога, с которым он, надеюсь, согласится пообщаться, свидетельства вашей активной роли в его жизни. И, конечно, важно, как вы сами будете вести этот процесс, ведь любые сцены, публичные скандалы, попытки очернить отца в глазах сына — все это сыграет против вас.

Я слушала, и каждая его фраза откладывалась в сознании как пункт сложного, но необходимого плана действий. И хотя страх за сына, этот вечный животный страх матери, снова сжал сердце.

— Я хочу предложить ему последний раз встретиться и обсудить все цивилизованно, — сказала я после паузы. — Не через юристов, а лично. Чтобы он понял, что я не шучу и не блефую, что развод неизбежен, но я готова делить все по-честному, без войны, которая испортит жизнь всем, особенно Васе.

Олег внимательно посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то вроде одобрения, хотя лицо осталось непроницаемым.

— Это рискованно, Алана Сафроновна, особенно после вчерашнего инцидента. — Он сделал многозначительную паузу, явно в курсе произошедшего в офисе Игната, отчего мне стало неловко, но я не опустила глаз. — Так как его реакция может быть непредсказуемой. Но если вы чувствуете в себе силы и считаете, что это необходимо, я не могу вас отговаривать. Только, пожалуйста, не подписывайте никаких бумаг без моего участия и не соглашайтесь ни на какие устные условия.

Я поблагодарила его, взяла подготовленные им для ознакомления документы и вышла на улицу, где дождь уже почти прекратился, оставив после себя лишь влажный блеск асфальта и чистый промытый воздух. А решение созрело во мне окончательно, и я не стала звонить Игнату, а села в машину и прямо от офиса Олега поехала к нему, понимая, что любой предварительный звонок даст ему время подготовиться, собраться с мыслями, придумать новые уловки. Поскольку был нужен эффект неожиданности, нужен был разговор глаза в глаза, где он не сможет спрятаться за телефон или спину секретарши.

Его офис встретил меня дорогой тишиной. Марина, вновь увидев меня, побледнела и замерла, но на этот раз не сделала ни малейшей попытки меня остановить, а лишь молча отвела глаза, когда я уверенной походкой направилась к массивной двери кабинета и, не постучав, распахнула ее.

Игнат сидел за своим столом, разговаривая по телефону, и при моем появлении его лицо сначала выразило раздражение, затем — мгновенную настороженность, а после — холодную почти презрительную уверенность.

— Опять? — произнес он с тяжелым вздохом, в котором звучала показная усталость и раздражение. — Алана, мы все уже обсудили, вернее, твой адвокат продолжает присылать мне свои бумажки, на которые у меня нет ни времени, ни даже малейшего желания реагировать, потому что обсуждать нам с тобой абсолютно нечего. Ты приняла какое-то решение в своем маленьком мирке? Прекрасно. Только пойми одну простую вещь: твои решения теперь не имеют ровно никакого значения. Никакого суда не будет. Играть в независимость и серьезные намерения можешь перед своим адвокатом, но только не здесь, не передо мной. А сейчас, пожалуйста, выйди и не отвлекай меня от работы — у меня есть дела куда важнее, чем выслушивать эти детские угрозы.

Его спокойный раздраженно-снисходительный тон человека, абсолютно уверенного в своей безнаказанности и в том, что сама идея суда смехотворна, стал последней каплей, которая переполнила чашу моего терпения. И я сделала несколько шагов вперед, остановившись прямо напротив него и положив ладони на холодную поверхность стола.

— Нет, Игнат, не прекрасно, и твои попытки игнорировать реальность меня больше не пугают. Так как я предлагаю тебе последний шанс решить все по-хорошему и цивилизованно. Потому что развод будет, и это факт, от которого тебе никуда не деться. Но мы можем разделить все наше имущество мирно, без грязи и скандалов, которые окончательно добьют наших детей. Для чего я подготовила проект соглашения, где все пополам и справедливо. А Вася останется со мной, поскольку я — его мать, и я не позволю тебе использовать его как разменную монету в этой войне.

Он слушал, и поначалу на его лице играла лишь скучающая раздраженная усмешка, но по мере того как я говорила, эта усмешка медленно таяла, сменяясь сначала недоумением, а потом знакомым уже холодным блеском в глазах, в котором читалась не просто злость, а решимость подавить любую попытку неповиновения.

— Ошибаешься, Алана, — мягко, почти ласково произнес он, медленно поднимаясь из-за стола. — Ты глубоко ошибаешься насчет всего, ведь развода не будет, потому что твое заявление, если ты его все-таки подашь, я просто заберу и сожгу перед твоими глазами. И не думай, что я только машинки продаю, а ты лучше узнай, кому я их продаю, узнай, кто сидит в моем совете директоров и чьи звонки принимает моя секретарша. Поскольку ты живешь в своем маленьком мире бутиков и тканей, а я строю империю, в которой нет места для того, чтобы моя жена подавала на развод и таскала мое имя по судам. Ведь это плохо для репутации, а все, что плохо для моей репутации, будет уничтожено. В том числе и твои наивные попытки играть в независимость.

Он говорил тихо, но каждое его слово было насыщено такой непоколебимой, подкрепленной реальной властью уверенностью, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Поскольку это была не пустая угроза озлобленного мужчины, а констатация факта человеком, привыкшим покупать и продавать не только автомобили, но и судьбы, и лояльности. И он смотрел на меня, ожидая увидеть страх, капитуляцию. А я увидела в его глазах не любовь, не боль, не раскаяние, а лишь холодный расчет и безграничное высокомерие. И в этот момент последние призрачные сомнения улетучились из моей души окончательно и бесповоротно, так как передо мной стоял не мужчина, которого я когда-то любила, а чужой опасный противник, с которым нужно было говорить на одном языке.

Я выпрямилась, не отводя взгляда, и мой голос прозвучал с ледяной режущей интонацией, которая заставила его легкий самодовольный скепсис на лице мгновенно смениться напряженным вниманием.

— Для твоей репутации вредит развод? — переспросила я, медленно выговаривая каждое слово, как будто объясняя что-то невероятно простое и очевидное глухому человеку. — А малолетняя любовница, которая вдвое младше тебя, не вредит? Ровесница твоей же дочери? Племянница твоей жены, которую ты трахнул в нашем доме? Это, по-твоему, благородно и украшает репутацию успешного солидного мужчины? Так что скажи, Игнат, ответь мне честно: ты сам-то веришь в эту чушь, которую сейчас несешь, или ты думаешь, что все вокруг такие же слепые и продажные, как те люди, которые покупают твои машинки?

Я видела, как под моими словами его уверенность дала первую почти незаметную трещину. Поскольку по его скулам пробежала легкая судорога, а в глазах, всего секунду назад таких надменных, мелькнуло что-то неуловимое — может быть, стыд, а может быть, просто злость от того, что его поймали на лицемерии. И он открыл рот, чтобы что-то парировать, найти новое оправдание, новый ход. Но я не дала ему сказать ни слова, сделав шаг вперед и сократив и без того крохотную дистанцию между нами до минимума.

— Нет, ты не ответишь, потому что ответа нет. А есть только факты, твои факты, и мое решение. Так что строй свою империю дальше, если получается. Но в этой империи для меня места больше нет, и твои угрозы мне теперь безразличны. Поскольку, в отличие от тебя, я уже ничего не боюсь потерять. Ведь все самое ценное — веру, любовь, надежду на общее будущее — ты отнял у меня сам. А остальное мы просто поделим, как деловые партнеры, по закону.