Развод. От любви до предательства

Глава 15

После обеда в кафе с Нелли Алана вернулась в свой бутик. Воздух, пахнущий кожей и дорогими духами, был привычным и успокаивающим. Нелли хотела быть рядом с матерью в эти минуты, чтобы она чувствовала ее тепло, ее поддержку. И дочь настаивала, чтобы остаться, но Алана твердо отговорила ее. «Мне нужно побыть одной, — сказала она, глядя в умные, полные тревоги глаза дочери. — И обещай мне, никаких скандалов. Ни с ним, ни с… ней». Дочь долго спорила, упрямилась, горя желанием защитить, но в конце концов, сжав кулаки, согласилась.

Тишина бутика после ухода Нелли была гулкой и глубокой. Сумрак раннего вечера мягко заливался в панорамные витрины, окрашивая стойки с нарядами в таинственные, приглушенные тона. В этом полумраке, среди немых свидетелей ее успеха и вкуса, на Алану опустилась та самая, давно знакомая тяжесть. Но сегодня она была иной — не давящей, а сосредоточенной, как тяжесть оружия перед боем.

На стойке, заменявшей ей рабочий стол, лежал мобильный телефон. Маленький, холодный, черный прямоугольник, ставший орудием пытки. Ей предстояло совершить самые тяжелые звонки в своей жизни. Не деловые переговоры, где можно блеснуть умом и хваткой, не заказ столика в ресторане. Ей нужно было лично, голосом, сообщить самым близким, тем, кто был свидетелем их любви, их пути, что праздника не будет. Что сказка кончилась.

Она взяла телефон в руки. Пальцы скользнули по гладкому стеклу, оставляя невидимые следы. Сердце заколотилось где-то в горле, сжимаясь в тугой, болезненный комок. Она закрыла глаза, пытаясь собрать в кулак все свое мужество, всю свою волю, которую она так тщательно оттачивала все эти годы, строя бизнес, семью, жизнь.

«С чего начать? С кого? С мамы? Нет, она и так все знает. С подругой юности, Ольгой? Мы вместе смеялись над его глупыми шутками, мы плакали друг у друга на плече, когда было трудно. Она помнит нас молодыми, бедными и безумно влюбленными. Именно с нее».

Каждый набор номера отдавался в висках глухим стуком. Она слышала, как на том конце начинают звенеть гудки. Ей казалось, что весь мир слышит этот звон, этот сигнал беды, который она сейчас посылала в эфир.

«Каждый гудок — это удар ножом. Острый, точный. Каждое произнесенное вслух «извините, праздник отменяется» — это публичное признание в том, что моя жизнь, наша общая с ним жизнь, рухнула. Это как снять с себя красивую, нарядную одежду и остаться голой, уязвимой, со всеми своими шрамами и синяками на виду. Но я не буду прятаться. Я не виновата. Я не совершала предательства. Пусть все знают, что он сделал. Пусть он посмотрит в глаза нашим общим друзьям после этого».

— Алло, Ланочка? — в трубке прозвучал жизнерадостный, оживленный голос Ольги. — Привет! Ну что, вся в предвкушении? Скоро твой звездный час! Двадцать пять лет, я до сих пор не могу в это поверить!

Алана сжала телефон так, что костяшки пальцев побелели. Она сделала глубокий, беззвучный вдох, пытаясь насытить кислородом ледяную пустоту внутри.

— Оль, привет, — ее собственный голос прозвучал чужо, ровно и глухо, будто из бетонного колодца. Внутри же все обрывалось, кричало и металась. «Скажи. Просто скажи. Не дай боли себя сломать».

— Что такое? — Ольга мгновенно насторожилась, уловив неладное. — Лана, с тобой все в порядке? Ты не заболела?

— Нет. Я не больна. — Алана снова сделала вдох. — Оль… юбилея не будет. Я отменяю праздник.

В трубке повисло ошеломленное молчание.

— Что?.. Как?.. Почему? Что случилось? Вы же все готовили! — выдавила наконец подруга. — Игнат? С ним что-то?

Имя, произнесенное вслух, обожгло Алану, как раскаленное железо.

— С Игнатом все прекрасно, — сказала она, и ее голос наконец дрогнул, пробивая искусственную плотину спокойствия. В нем проступила вся накопленная горечь, все унижение. — Настолько прекрасно, что он… он решил отметить наш юбилей не со мной.

Она замолчала, давая Ольге осознать сказанное.

— Он… У него другая? — тихо, с ужасом спросила подруга.

— Да, — прошептала Алана. И затем, заставляя себя выговорить самое страшное, самое постыдное, добавила: — С моей племянницей. Марикой.

— С Ма… — Ольга не смогла даже договорить. Послышался резкий, шокированный вздох. — Боже мой… Лана… Этой… этой девочкой? Которая твоя родная племянница? Это же…

— Я застала их. На даче. В нашей спальне, — Алана выдавила эти слова, чувствуя, как по спине бегут мурашки, а в глазах темнеет. Она снова видела эту картину, слышала эти звуки. Она снова стояла в дверях, с разбитым сердцем и ледяными руками.

— О, боже… — голос Ольги стал тихим, полным неподдельной боли и сострадания. — Я… я даже не знаю, что сказать. Какая же он сволочь! Лана, милая, ты где? Я сейчас приеду!

— Нет, — быстро ответила Алана, смахивая с ресниц предательскую слезу. — Нет, Оль, не надо. Я… я справлюсь. Мне просто нужно было тебе сказать. Прости, что расстраиваю. Прости за такие… новости.

— Ты что, не смей извиняться! Ты ни в чем не виновата! Слышишь? Ни в чем! — Ольга говорила горячо, почти сердито. — Этот подлец… Я ему… Лана, держись. Держись, родная. Ты сильная. Ты всегда была сильнее его.

Сильная. Да, именно это она и должна была демонстрировать миру. Силу. А не разбитое сердце.

Они поговорили еще несколько минут, Ольга пыталась утешить, Алана механически благодарила, уже не слыша слов. Потом она повесила трубку и посмотрела на список контактов. Впереди были еще звонки… Родной тете. Кумовьям. Каждый раз ей придется заново проживать этот позор, эту боль, растравливать свою рану, чтобы предъявить ее на всеобщее обозрение.

Она звонила. Говорила те же слова, меняя лишь интонации в зависимости от собеседника. Кому-то — с ледяным достоинством, кому-то — с горькой откровенностью. Она слышала в трубке возмущенные возгласы, недоуменные вопросы, слова поддержки, сочувственные вздохи. И с каждым звонком странное дело — ей становилось чуточку легче. Не потому что боль утихала. Нет, она была все такой же острой и живой. Но потому что с ее плеч падала невероятная тяжесть — тяжесть лжи, тяжесть притворства, тяжесть идеальной картинки, которую она должна была поддерживать ради «престижа семьи».

Когда последний звонок был завершен, она опустила телефон на стойку и откинулась на спинку барного стула. В бутике стояла полная тишина, нарушаемая лишь тихим гулом города за витриной. Она чувствовала себя абсолютно опустошенной, выжатой, как лимон. Но сквозь эту усталость и боль пробивалось новое, незнакомое чувство.

Она подошла к панорамному окну, обхватив себя за плечи, и уставилась на бегущие внизу машины, на зажигающиеся неоновые вывески. Ее жизнь, такая предсказуемая и надежная еще пару дней назад, лежала в руинах. Но, странно, глядя на эти руины, она не видела тотальной разрухи. Она видела… пространство.

«Маска сорвана. Сорвана грубо, жестоко, кроваво. Под ней не оказалось ничего красивого. Только боль, предательство и пепел. Но теперь… теперь можно не притворяться. Теперь можно быть просто собой. Просто Аланой. Не идеальной женой Игната Филлипова, не хозяйкой образцовой семьи, не половинкой чего-то целого. А просто женщиной. Которой невыносимо больно. Которая предана и унижена. Которая потеряла веру в самое дорогое. Но которая… дышит. Слышишь? Я дышу. И мое дыхание принадлежит только мне».