Развод. От любви до предательства

Глава 17

Алана стояла в центре гостиной, и все ее существо гудело от напряжения. В кончиках пальцев ломило от бешеной уборки, а в висках стучало — ритмично и назойливо, будто отсчитывая последние секунды прежней жизни. Каждым скомканным свитером, каждой парой носков, брошенных в кофр, она проводила черту. Отмечала на карте их общего прошлого границу, за которую ему больше не было хода.

И в этот момент, словно почувствовав эту ломку энергетического поля, зазвенел домофон. Резкий, нетерпеливый звук врезался в тишину, заставляя ее вздрогнуть. Она не ждала гостей. Сердце на мгновение екнуло с глупой, наивной надеждой — а вдруг он? Вдруг он стоит там, с опущенной головой, с глазами, полкими раскаяния?

Она подошла к панели, нажала кнопку и услышала не его низкий баритон, а знакомый, властный и раздраженный голос.

— Алана, это Изольда Павловна. Открой!

Свекровь. Конечно. Вести разносятся быстро, особенно дурные. Игнат, очевидно, побежал жаловаться мамочке, а та, верная своей роли семейного генерала, уже мчится на поле боя, чтобы восстановить «справедливость».

Алана медленно выдохнула. Усталость, накопившаяся за этот бесконечный день, мгновенно испарилась, сменившись холодной, собранной готовностью. Еще один раунд. Еще одна битва. Но на этот раз — на ее территории.

Она нажала кнопку открытия подъездной двери, не отвечая. Потом отошла от панели и заняла позицию в прихожей, прислонившись спиной к косяку двери в гостиную, скрестив руки на груди. Она не собиралась встречать ее как дорогую гостью. Это был визит врага.

Шаги в коридоре прозвучали быстрыми и твердыми. Звонок в дверь был не просьбой, а приказом. Алана сделала глубокий вдох, расправила плечи и открыла.

На пороге стояла Изольда Павловна. Невысокая, подтянутая женщина с идеальной седой укладкой и в дорогом пальто, ее лицо, обычно выражавшее снисходительное одобрение, сейчас было искажено гневом. Глаза, такие же, как у Игната, холодные и оценивающие, сверлили Алану с порога.

Она даже не поздоровалась.

— Алана, что ты устроила? — ее голос был тихим, но каждое слово било точно в цель, как отточенное лезвие. — Юбилей отменила, по всему городу позоришь моего сына! Я от всех звонков отбиваюсь! У людей шок!

Алана не шелохнулась, не приглашая ее войти. Она чувствовала, как по спине пробегают мурашки, но ее взгляд был непроницаемым.

— Он ошибся, — продолжала Изольда Павловна, снижая тон, пытаясь перейти к «разумным» доводам. — Мужчины всегда ошибаются! Это в их природе. Ты должна быть мудрее, проявить понимание! Разрушать семью из-за какой-то дурочки?

Слово «мудрее» повисло в воздухе, ядовитое и удушающее. Сколько раз она слышала его за годы брака? «Будь мудрее, уступи». «Будь мудрее, промолчи». «Будь мудрее, прости». Эта «мудрость» всегда была синонимом капитуляции.

Алана медленно покачала головой. Голос ее звучал тихо, но с такой стальной твердостью, что брови Изольды Павловны поползли вверх от удивления.

— Изольда Павловна, в моем доме вы не будете читать мне лекции о мудрости, — произнесла она, подчеркивая каждое слово. — Ваш «мальчик» не ошибся. Ошибаются в калькуляциях. Ошибаются, переходя дорогу на красный свет. Он же сознательно, раз за разом, предавал меня. Предавал наших детей. Предавал нашу семью.

Она сделала маленькую паузу, позволяя свекрови прочувствовать тяжесть этих слов.

— И он сделал это не с анонимной «дурочкой». А с девочкой, которой я, по глупости, заменяла мать, пока она жила со мной и под моей крышей. Которая ела за нашим столом, которую я одевала и учила жизни. Это не ошибка. Это моральное падение. И я не намерена быть его соучастницей, прикрывая «мудростью» то, что является обыкновенной грязью.

Лицо Изольды Павловны побагровело. Ее тактику «пристыдить и образумить» не сработала. Она перешла к угрозе, ее взгляд упал на чемоданы, стоящие у двери.

— Так ты что, и его выгонишь из дома? — ее голос дрогнул от возмущения. — Моего сына? На улицу?

Алана не повернула головы, чтобы посмотреть на багаж. Легкая, холодная улыбка тронула ее губы. В этой улыбке не было ни капли радости. Лишь лед.

— Это мой дом, — ответила она с убийственной простотой. — Куплен на мои деньги тоже. На деньги, которые я годами вкладывала в наш общий бизнес, пока ваш сын строил свою империю. Так что да. Он может вернуться к той, ради которой все это затеял. Я слышала, у нее есть квартира. Хотя это тоже моя квартира. А я… я никуда не уеду отсюда.

Она выпрямилась во весь рост, и в этот момент она казалась не просто женщиной в прихожей, а королевой, защищающей свои владения.

— Мой дом — это я. И мои дети. Все остальное… — ее взгляд скользнул по чемоданам, — подлежит вывозу.

Изольда Павловна замерла. Все ее аргументы, вся ее напускная мощь разбились о каменную стену достоинства и решимости невестки. Она искала слова, любой крючок, за который можно было бы зацепиться, но не находила. В глазах Аланы она прочла не истерику, не злость, а нечто более страшное — окончательный и бесповоротный приговор.

— Ты… ты пожалеешь об этом, — прошипела она, уже отступая к лифту. — Одинокой старухой останешься!

— Это мой выбор, — тихо, но отчетливо ответила Алана. — И я готова с ним жить

Она не стала ждать, пока свекровь скроется в кабине лифта. Медленно, с чувством глубочайшей опустошенности, она закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко, но не как победный аккорд, а как звук, отсекший ее от всего привычного мира, в котором еще минуту назад существовали хоть какие-то опоры.

Алана прислонилась спиной к твердой деревянной поверхности, и вдруг все ее тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Колени подкосились, и она, сползая по гладкому дереву на пол в прихожей, сжалась в комок. Тихое, бессильное рыдание вырвалось из груди — не от горя, а от колоссального нервного источения. Она только что отстояла свой порог, свою территорию, но цена этой победы была такой чудовищной. Она провела ладонью по холодному полу — ее пол, ее стены. Но в тот момент они не чувствовались надежным пристанищем, а лишь холодными декорациями к ее одиночеству. Она была цельной, самостоятельной, раненой женщиной, которая только что сделала самый тяжелый выбор в своей жизни. И это осознание было не бесконечно прекрасным, а безумно страшным. Она зажмурилась, пытаясь удержать в себе тепло этой горькой правды, чувствуя, как хрупка ее броня и как беззащитна она за ней остается.