Развод. От любви до предательства

Глава 26

— Я останусь дома, — прозвучал мой голос, и он показался мне до странности чужим, лишенным тех интонаций, что были привычны для моего собственного слуха, будто кто-то другой говорил моими устами, вкладывая в слова холодную, отстраненную решимость, которая лишь отдаленно напоминала мое прежнее «я». — Мне требуется собраться с мыслями, привести в порядок эту огромную квартиру, которая внезапно стала такой чужой и пугающей в своем новом статусе «бывшего семейного гнезда», и просто побыть одной, чтобы зализать раны, нанесенные сегодняшним утром.

Нелли, стоявшая напротив меня и все еще державшая мою руку в своей теплой, надежной ладони, внимательно посмотрела мне в глаза, словно пытаясь прочитать между строк моего заявления все те скрытые смыслы и непролитые слезы, что клокотали у меня внутри, а затем медленно, с пониманием кивнула, ее лицо выражало полную поддержку и готовность взвалить на свои юные плечи часть моей непосильной ноши.

— Хорошо, мам, — ответила она мягко, но в ее голосе я услышала ту самую стальную твердость, что всегда проявлялась в ней в сложные моменты нашей жизни. — Я отправлюсь в бутик, проконтролирую утреннюю приемку новой коллекции, проверю, как идет подготовка к предстоящим съемкам, и прослежу, чтобы все распоряжения, которые ты отдавала вчера, были выполнены в точности. Не волнуйся ни о чем, я полностью возьму ситуацию под свой личный контроль и буду держать тебя в курсе всех событий по телефону.

Она отпустила мою руку, и ее пальцы на мгновение коснулись моей щеки в легком, утешительном жесте, полном безмолвной любви и поддержки, а затем она развернулась и направилась в свою комнату, чтобы собраться, оставив меня наедине с гулким эхом нашего короткого разговора и давящей тяжестью предстоящего дня. Я неподвижно простояла еще несколько минут, прислушиваясь к тому, как доносятся из ее комнаты звуки открывающегося шкафа, как звякают вешалки, как щелкает замок сумки, и все эти привычные, бытовые шумы казались сейчас такими далекими и не имеющими ко мне никакого отношения, будто доносились из другой, параллельной жизни, где еще существовали нормальность и порядок.

Вскоре она снова появилась в прихожей, уже одетая в свой элегантный деловой костюм, с аккуратно уложенными волосами и безупречным макияжем, скрывающим следы вчерашних переживаний, и в ее облике я с горькой болью и одновременно с гордостью узнавала саму себя двадцатилетней давности, такую же собранную, целеустремленную и готовую сражаться за свое место под солнцем. Она послала мне с порога ободряющую улыбку, полную безграничной веры в меня, и скрылась за тяжелой входной дверью, а я осталась в полном одиночестве, которое медленно, словно густой и вязкий сироп, начало заполнять собой все пространство огромной квартиры, поглощая каждый звук и каждое движение.

Я механически, почти не отдавая себе отчета в своих действиях, принялась за уборку, двигаясь по знакомым маршрутам из комнаты в комнату с тряпкой в руках, вытирая пыль с поверхностей, расставляя по местам разбросанные вещи, поправляя шторы и подушки, будто с помощью этого простого, почти ритуального занятия я могла навести порядок и в своей собственной разрушенной жизни, вернуть всему привычный, понятный вид. Мои руки выполняли свою работу, а мысли, словно стая испуганных птиц, метались в голове, возвращаясь то к ночному разговору с Нелли, то к утреннему звонку брата, то к уходу Васи, и каждый такой виток воспоминаний приносил с собой новую порцию душевной боли, заставляя сердце сжиматься от непосильной тяжести.

Примерно через час раздался звонок от Нелли, и ее бодрый, деловой голос, докладывающий о том, что приемка коллекции прошла успешно, что поставщики подтвердили следующие поставки и что съемки переносятся на завтра из-за болезни одной из моделей, на некоторое время вернул меня в реальность, напомнив о том, что жизнь, пусть и изломанная и несправедливая, продолжает свой неумолимый бег со всеми ее будничными заботами и проблемами. Я выслушала ее, задала несколько уточняющих вопросов, стараясь говорить так же собранно и четко, и мы договорились, что она позвонит мне снова после обеда, чтобы обсудить дальнейшие планы.

После этого звонка я попыталась заставить себя позавтракать, подошла к холодильнику, достала оттуда йогурт и фрукты, поставила чайник, но при одном взгляде на еду мой желудок сжался в тугой, болезненный комок, и я, отставив тарелку в сторону, ограничилась лишь чашкой горячего чая, который обжигал губы, но, казалось, совсем не мог прогнать внутренний лед, сковавший все мое существо.

Я сидела за кухонным столом, смотря в окно на серое, затянутое сплошными облаками небо, и чувствовала, как по моим щекам медленно ползут соленые слезы, но я даже не пыталась их смахнуть, позволяя им течь свободно, словно надеялась, что вместе с ними из меня выйдет вся накопившаяся горечь и боль. Вдруг тишину, царившую в квартире, прорезала короткая, вибрирующая трель моего телефона, лежащего рядом на столе, оповещающая о новом сообщении. Моя рука, словно сама по себе, потянулась к аппарату, и я, все еще пребывая в полусонном, апатичном состоянии, провела пальцем по экрану, чтобы открыть его.

Сообщение было от Марики.

Я прочла его сначала бегло, потом еще раз, медленно, вникая в каждое слово, каждую запятую, и вдруг ощутила, как у меня подкашиваются ноги, а все тело пронзает странная, смешанная дрожь от охватившего меня леденящего ужаса и внезапной, кипящей ярости. «Тетя Алана, я понимаю, вам тяжело. Но вы не имеете права лишать меня жилья. Игнат сказал, что я могу жить здесь столько, сколько потребуется. Прошу вас не создавать неудобств и не заставлять меня обращаться за защитой своих прав. Я не хочу ссор».

Эта девчонка, эта юная особа, которую я когда-то, кажется, в другой жизни, опекала как родную, которую одевала, кормила за своим столом, учила премудростям жизни и бизнеса, с которой делилась своими планами и мечтами, теперь, прячась за спину моего же мужа, с холодным, расчетливым спокойствием, выверенным, как удар шпаги, угрожала мне, говорила со мной языком юриста, напоминая о каких-то своих «правах», которые она, видимо, уже успела обсудить с Игнатом или, того хуже, с каким-нибудь своим приятелем-студентом юридического факультета. Ее тон, эта поддельная, фальшивая учтивость, скрывающая за собой стальной, беспощадный напор, эта уверенность в своей безнаказанности и правоте — все это обрушилось на меня с такой сокрушительной силой, что я, схватившись за край стола, чтобы удержаться на ногах, почувствовала, как по всему моему телу разливается жгучий, всепоглощающий гнев, смешанный с горьким, унизительным осознанием того, что я оказалась в ловушке, из которой, казалось, не было никакого достойного выхода.