Развод. От любви до предательства

Глава 40

День клонился к вечеру, окрашивая небо за огромными окнами нашей гостиной в густые лилово-синие тона, когда на пороге появился Вася. Его возвращение было неожиданным, он вошел медленно, почти нерешительно, бросив рюкзак у двери, — сразу же насторожила меня. На его лице лежала тень взрослой, не по возрасту серьезной озабоченности, а в глазах читалась усталость, накопленная за дни молчаливого наблюдения за рушащимся миром родителей. Он прошел к дивану и опустился рядом со мной, уставившись перед собой, и несколько минут мы просто сидели в тишине, нарушаемой лишь равномерным тиканьем напольных часов в углу комнаты. Я не решалась заговорить первой, боясь сорвать хрупкую оболочку этого перемирия, и ждала, чувствуя, как тревога медленными, холодными змейками заполняет все мое существо.

— Я все это время был у бабушки Жанны, — наконец произнес он, не поворачивая головы, и его голос прозвучал глухо и отрешенно. — Она не лезла с расспросами, не пыталась что-то выяснить или кого-то обвинить. Она просто кормила меня и разрешала ничего не говорить. И я там подумал.

Он замолчал, сжимая и разжимая кулаки на коленях, и я видела, как напряжены мышцы его спины под тонкой тканью худи.

— Я не знаю всех подробностей, мам. И не хочу знать. Я вижу, что тебе больно. Я слышал про твою племянницу Марику и папу. Но я — подросток. Мне шестнадцать, я я хочу жить нормально. Хочу думать об учебе, о друзьях, о том, куда поступать, а не о том, кто кому изменил и кто кого предал. Ваши проблемы с верностью, ваши взрослые сложные чувства, вся эта история с племянницей — это ваши проблемы. Вы их и решайте.

Он повернулся ко мне, и в его глазах, таких похожих на глаза Игната, горело холодное, твердое решение, от которого у меня сжалось сердце.

— Я не буду кого-то винить. Знаю точно, что папа был неправ. Он предал тебя, мам. Это факт. Но я не хочу становиться ни на чью сторону. Не хочу быть разменной монетой в вашей игре. И если вы оба начнете тянуть меня каждый к себе, настраивать друг против друга, объяснять, почему другой родитель плохой… — он сделал глубокий вдох, и его голос зазвучал жестко и неоспоримо, — то я просто уеду к бабушке Жанне за город и буду жить у нее. Потому что она ведет себя как нормальный взрослый человек, а не как участник дешевого сериала. Она меня не втягивает в свои драмы. Она просто дает мне есть и спать в тишине. И мне этого сейчас больше всего на свете и нужно. Тишина и нормальность.

Он закончил, и его тяжелые слова повисли в воздухе, как гири. Это не было капризом или шантажом. Это была честная позиция человека, который оказался заложником ситуации, которую не создавал. И в его угрозе уехать не было злобы — только отчаянное желание защитить свое психическое пространство от вторжения нашей взрослой, грязной войны. Я смотрела на него, на его ссутуленные плечи, на его упрямо сжатые губы, и чувствовала горькое, всепоглощающее стыдное прозрение. Мой сын, мой ребенок, был вынужден принимать такие решения и произносить такие слова, потому что мы, его родители, не смогли сохранить для него тот безопасный мир, который были обязаны сохранить. Я протянула руку и осторожно положила ладонь на его сжатый кулак.

— Хорошо, Вася, — сказала я тихо, и мой голос звучал хрипло от сдерживаемых эмоций. — Ты абсолютно прав. Это наши проблемы. И мы будем их решать, не втягивая тебя. Ты можешь жить здесь, можешь ездить к бабушке, когда захочешь. Никто не будет тебя ни к чему принуждать и ничего требовать. Обещаю.

Он кивнул, не глядя на меня, и его кулак под моей ладонью постепенно разжался. Мы сидели так еще некоторое время, в молчании, которое теперь было каким-то печальным, после которого жизнь все равно должна продолжаться, но уже по другим, жестко очерченным правилам.

В это же время в кабинете Игната, куда он заперся после получения лаконичного, но убийственного сообщения о состоявшемся ланче Аланы с Германом Зотовым, царила атмосфера сдавленной, готовой взорваться ярости. Он стоял у окна, сжимая в руке стакан с недопитым виски, и его мрачный и сосредоточенный взгляд был устремлен в темнеющую даль города, но не видел ничего, кроме навязчивых, жгучих образов: ее улыбки, обращенной к другому, ее наклоненной головы, ее рук, возможно, лежащих на столе рядом с рукой того человека. Мысль о том, что кто-то посторонний, чужой, вдруг получил доступ к ее вниманию, к ее времени, к ее улыбке, которую он когда-то считал своей неотъемлемой собственностью, сводила его с ума, разжигая в груди костер бессильной, удушающей ревности. Именно в этот момент, нарушая его добровольную изоляцию, в кабинет, не постучав, ворвалась Марика. Ее лицо было бледным от обиды и злости, глаза блестели не слезами, а холодным, решительным гневом, а вся ее фигура выражала такой вызов, что Игнат медленно обернулся, и в его взгляде, встретившемся с ее взглядом, не осталось и тени той показной мягкости или вины, которую он иногда себе позволял.

— Ты совсем обнаглел, — выпалила она, не давая ему заговорить, и ее голос, обычно такой сладкий и подобострастный, сейчас резал слух металлическими нотками. — Не берешь трубку, игнорируешь сообщения! Думаешь, я так просто отстану? Думаешь, ты можешь воспользоваться мной, пообещать золотые горы, а потом выбросить, как использованный презерватив?

Игнат не шелохнулся. Он лишь медленно, с преувеличенной театральностью, поставил стакан на подоконник и скрестил руки на груди.

— У тебя пять минут, чтобы изложить суть своих фантазий, а потом ты покинешь мой кабинет тем же способом, каким сюда ввалилась, — произнес он ровным, ледяным тоном, в котором не дрогнуло ни единой нотки. — И если в следующий раз ты позволишь себе ворваться ко мне без предупреждения, я велю охране выставить тебя на улицу, и это будет самым мягким исходом.

Его спокойствие, эта абсолютная, непробиваемая уверенность в своем праве диктовать условия, взбесили ее еще сильнее. Она сделала шаг вперед, и теперь они стояли в нескольких шагах друг от друга, как два дуэлянта перед выстрелом.

— Суть? — едко рассмеялась она. — Суть в том, что я не намерена быть твоей потаскухой, которую ты прячешь по углам и вызываешь по настроению! Ты обещал мне будущее! Ты говорил, что эта квартира станет моей! А теперь ты даже не отвечаешь на звонки, потому что твоя законная супруга, которую ты так жалко облизывал все эти годы, нашла себе нового утешителя! И тебе стало не до меня?

При упоминании Аланы и Зотова в глазах Игната промелькнула быстрая, как вспышка молнии, тень ярости, которую он с таким трудом сдерживал. Но внешне он остался непоколебим.

— Мои отношения с женой — не твое дело, — отрезал он. — А что касается обещаний… Ты получила больше, чем заслуживаешь. Квартира, в которой ты живешь, одежда, которую носишь, деньги, которые тратишь, — все это милость, а не обязанность. И милость имеет свойство заканчиваться. Ты хочешь продолжать это обсуждение? Хорошо. Отстань от меня. Отстань от моей семьи. Если у тебя так чешется между ног, что ты не можешь успокоиться, ляг под кого-то другого, благо желающих воспользоваться дармовым товаром всегда хватает. А эта квартира, о которой ты так мечтаешь, превратится для тебя в обычный барак в твоем родном городе, если ты не прекратишь свои истерики и не исчезнешь из моего поля зрения. Поняла? Будешь жить у своей мамки и папки, вспоминая, как ненадолго прикоснулась к красивой жизни, которую сама же и испортила.

Его грубые слова ударили по ней с неожиданной силой. Она ожидала гнева, оправданий, даже угроз, но не этого отстраненного презрения, которое стирало все ее значение, сводя его к уровню нежелательной вещи. Ее лицо исказила гримаса настоящей боли и гнева.

— Я не заставляла тебя трахать меня! — выкрикнула она, и ее голос сорвался на высокой, визгливой ноте. — В том доме, где должно было быть празднование вашего юбилея, серебряной свадьбы, святости какой-то! Это ты пришел ко мне! Это ты искал во мне то, чего тебе не давали дома! Я тебя не соблазняла, Игнат! Ты сам этого хотел! Ты хотел доказать себе, что ты еще молод, еще можешь, что какая-то дурочка двадцати лет будет смотреть на тебя как на бога! А теперь, когда тебя твоя жена, видимо, спокойно променяла на кого-то получше, ты вымещаешь злость на мне? Превращаешь меня в последнюю шлюху? Нет, дорогой, так не пойдет.

Она выпрямилась, и в ее позе, в блеске глаз появилось что-то новое — не жалкое, а опасное.

— У меня есть кое-что. Разговоры. Переписка. Даже пара нежных фотографий, которые ты не успел удалить. Ты думаешь, я такая глупая, что не страховалась? Ты выбросишь меня — и весь твой круг, вся твоя драгоценная репутация узнает, как и с кем ты праздновал приближение серебряной свадьбы. Узнает твоя жена. Узнает твой сын. Думаешь, им понравятся подробности?

Наступила тишина, натянутая и звенящая, как струна. Игнат смотрел на нее, и по его лицу, такому холодному и непроницаемому, невозможно было понять, что творится у него внутри. Он медленно, не спеша, прошел к своему столу, сел в кресло и откинулся на спинку, сложив пальцы домиком перед собой.

— Шантаж, — произнес он задумчиво, как будто констатируя погоду. — Оригинально. Глупо, примитивно, но для твоего уровня развития — оригинально. Хорошо, Марика. Играем. Ты предоставляешь мне все эти… материалы. Все до единого. И получаешь за это определенную сумму, которая позволит тебе какое-то время не думать о деньгах. А потом ты навсегда исчезаешь из города, из моей жизни, из жизни моей семьи. И если хоть одна фотография, хоть один слух всплывет где-то когда-либо после этого, то эта сумма станет гонораром для людей, которые найдут тебя в любом бараке любого города и объяснят тебе, насколько ты ошиблась в выборе противника. Ты поняла меня? Это не переговоры. Это — диктуемые мной условия. У тебя есть сутки, чтобы решить, готова ли ты принять их, или ты хочешь проверить, насколько я действительно способен стереть человека в порошок.

Он говорил тихо, почти монотонно, но каждое его слово было наполнено такой неоспоримой, подкрепленной реальной силой уверенностью, что бледность на лице Марики сменилась сероватым, болезненным оттенком. Ее бравада исчезла, растворившись в холодном ужасе перед тем, что она на себя навлекла. Она стояла, не в силах пошевелиться, понимая, что загнала себя в ловушку, из которой не было достойного выхода. Игнат наблюдал за ней, и в его глазах не было ни удовольствия, ни злорадства — лишь холодное, профессиональное удовлетворение от того, что угроза локализована и взять ее под контроль оказалось проще, чем он предполагал. Но где-то в самой глубине, под всеми этими слоями расчета и власти, тлела невыносимая горечь от осознания до какого дна он опустился, в какие грязные игры вынужден играть, и как далеко теперь до того мужчины, которым он был когда-то, и от той женщины, которую он все еще, вопреки всему, не мог перестать считать своей.